Позже из письма той сестрички Августы Хмелининой Игорь Васильевич узнал, как прошёл последний день жизни матери:
Жалко, что Вас это очень огорчит, но все ж таки приходится писать. Я не знаю, что за причина перемены здоровья Марии Вас. Я беседовала с врачом и сестрами, которые ее лечат, но и они так же точно не могут объяснить этого. Представить как-то странно. Хотя бы сегодня – она себя чувствует хорошо, а на следующий день – плохо. Я ходила к ней дня за два, как я Вам подавала телеграмму, [т. е. 10 апреля], и она себя чувствовала еще хорошо. Но я очень расстроилась тогда, когда пришла и мне сказали, что чувствует себя плохо, а в этот день я ей носила молока, клюквенного сока, и она у меня молоко не взяла, только взяла клюквенный сок. Я ей писала в записочке, что в следующий раз принесу масла и песку. Но она мне ответила: «Не носите, я кушать это не смогу»… [53, с. 284].
До конца жизни сердце Курчатова сжималось тоскою тех дней. О той тоске написал он бывшей своей аспирантке Владиславе Критской, которая и вывозила Марию Васильевну из Ленинграда: «Простить себе сейчас не могу легкомысленного оптимизма… Совершенно неожиданно получил 10 апреля телеграмму о резком ухудшении здоровья мамы, а 12 апреля она, бедная, скончалась, так и не получив после тяжелых страданий единственного, что у нее оставалось в жизни, – радости увидеть своих сыновей»… [287, с. 147–148].
Война и нет места сантиментам?
Тем больше места боли…
Если есть в истории человечества что-то вечное, то это, верно, трюизм «Жизнь продолжается». Надо было жить дальше. Жить и, следовательно, работать.
Вот только оставил себе Игорь Васильевич бороду, что отросла за время болезни. Пусть она была не очень ладной, и Анатоль Александров всё морщился, заявив как-то, что она старит прекрасное лицо Игоря. Но когда побываешь за Кромкой, а потом останешься жить, оттолкнувшись от неё, невольно потянешься к символике. А тут и тянуться не надо – вот он, символ, сам собою получился…
На работу вышел 16 апреля 1942 года. Сразу вопрос: чем заниматься конкретно? По флотам вместе с Александровым не пускают врачи. Да и основное там, по большому счёту, сделано. Моряки освоили теорию и практику, специальные подразделения по размагничиванию кораблей у них созданы, технологии наработаны. Наблюдатели от ЛФТИ по флотам ездят, но это – именно наблюдатели, научный, так сказать, контроль и поддержка.
Исследования ядра? Нет, даже трудясь над магнитной защитой кораблей, Игорь Васильевич отнюдь не забывал о своих довоенных работах с атомом. И разумеется, оправившись от болезни, он обратился с предложением вернуться к атомным исследованиям к заместителю председателя Урановой комиссии АН СССР.
К академику Иоффе.
Тем паче что Абрам Фёдорович как вице-президент Академии наук и осуществлял с середины 1942 года общее руководство эвакуированными институтами физического и химического профиля. А здесь, в одном крыле Казанского университета, собраны чуть ли не все физики страны. Во всей, что называется, творческой вертикали – от лаборантов до академиков и от теоретиков до сугубых экспериментаторов. И в продолжавшихся физтеховских семинарах участвовали многие из лучших умов Союза. Из всех конкурировавших ранее научных школ. Можно сказать, сбылась мечта академика Вавилова…
А кое-какие исследования по довоенной программе Урановой комиссии даже продолжали вестись в Радиевом институте у академика Хлопина. Там занимались не только прямым военным заказом – разработкой методов промышленного получения радиотория для очень нужных фронту светящихся смесей, но и получением летучих соединений урана, пригодных для дальнейшего разделения его изотопов диффузионными методами.
