Вопреки ожиданиям, однако, Абрам Фёдорович особого энтузиазма не проявил. Соглашался, конечно, что тема нужная. Но – в общем. Где-то в будущем. Пока что война на дворе, не забыли, Игорь Васильевич? Едва отошли от шока эвакуации и первой военной зимы. Едва наладили затребованную военными и правительством работу. Вроде бы на хорошем счету стоим, а уж как нам за размагничивание кораблей на флотах благодарны, вы, Игорь Васильевич, и сами знаете. И это пока явно актуальнее атома, тем более что с ним вообще неизвестно что получится. И когда. И – вряд ли в этой войне. И Капица тоже считает, что технические трудности на пути использования внутриатомной энергии ещё очень велики и на данный момент это дело ещё сомнительное [141, с. 245].
Но ведь…
Да-да… В декабре ваш выученик Флёров вымучил нас, все пуговицы, фигурально говоря, старику академику отвертел, требуя срочно заняться разработкой урановой бомбы. Вам же тоже, пусть вы и отсутствовали, в письмах своих в лацканы вцеплялся?
Да, было дело. Первое письмо Георгия Флёрова прежнему дипломному руководителю было датировано 22 декабря 1941 года. На 13 страницах из школьной тетради он изложил ход мыслей по поводу возможностей осуществления цепной реакции на быстрых нейтронах, показал соответствующие расчёты, нарисовал даже эскиз атомной бомбы.
Но в конце декабря 1941 года Курчатову точно было не до разбирательства в теме атомного оружия, а выкладки Флёрова безусловно заслуживали именно подробного и вдумчивого разбора. А в начале 1942 года Игорь Васильевич уже болел, и стало тем более не до того.
А между тем, письмо то было продиктовано горячей надеждою молодого физика на то, что хоть Курчатов поможет ему в том, в чём отказало высокое учёное собрание.
Дело было так.
Пребывая в Йошкар-Оле, куда был отправлен военкоматом для учёбы в Военно-воздушной академии, Флёров себя буквально раздёргал мыслями, что вот сейчас, в это самое время, пока мы тут ничего не делаем, немцы свою урановую бомбу уже собирают. Потому написал письмо Иоффе с изложением соответствующей идеи и предостережением, что, мол, уже скоро может быть поздно, когда враг обрушит ядерный удар на наши города. И буквально потребовал, чтобы его вызвали в Казань, где он мог бы выступить по этой теме на семинаре Физтеха, желательно с приглашением ведущих представителей Академии наук.
Их пригласили. Его вызвали. На 20 декабря.
Он выступил. Живо, с энтузиазмом, убедительно, основательно.
Только с Флёровым никто и не спорил. Конечно же, желательно, очень желательно начать движение к заряду сверхразрушительной силы. Вот только… война на дворе, Георгий Николаевич! Сводки Совинформбюро сегодня слушали? В течение 20 декабря наши части вели бои с противником на всех фронтах. Немцы отступают, да. Это славно. Но откуда отступают? Из Подмосковья. Бои идут юго-западнее Тулы. Подмосковный Клин только-только освободили. Так что в самом сердце страны с врагом воюем, товарищ Флёров! И в состоянии ли государство, напрягающее все силы ради победы, впрячься ещё и в безумно дорогое дело с ураном?
Тем более что всё ещё не очень понятно, как пробудить в нём цепную реакцию, если для неё необходимо не менее пяти свободно разлетающихся нейтронов, а природа даёт нам для этого меньше трёх. И сколько денег нужно, чтобы построить завод для изготовления тяжёлой воды? И где взять сам уран, коего в СССР практически не добывают? И как его очистить, затем обогатить, затем разделить на изотопы, затем получить критическую массу, затем собрать взрывное устройство, умудрившись не взорвать раньше времени в лаборатории? И где взять заводы для всего этого?
И – что нам скажет руководство страны в ответ на подобное прожектёрство? И так вон товарищи из особых отделов за каждым планом и отчётом бдят, дабы занимались учёные тем, что нужно фронту, а не тем, чем хочется…
Так что мы принимаем ваш доклад, товарищ Флёров, к сведению, но более ничего сделать не можем…
Георгий Николаевич Флёров был человеком увлекающимся. Иногда даже слишком. В воспоминаниях о нём слова о его скандальности нет-нет да и проскальзывают. А в декабре 1941 года он, похоже, счёл виновником столь прохладной реакции учёного ареопага (а на его выступлении в Казани присутствовал так называемый «малый» Президиум Академии наук, включая президента АН СССР В.Л. Комарова) именно академика А.Ф. Иоффе. Во всяком случае, в сохранившемся до наших дней черновике письма, которое Флёров якобы отправил секретарю И.С. Сталина Александру Поскрёбышеву, написано буквально следующее:
