— Садись! — а сама принялась что-то писать в моём деле. Писала она долго и много — две страницы убористым почерком. Потом сунула дело мне:
— Свободен.
— В смысле? — удивился я.
— Иди дальше по врачам, — пояснила врач. — Только я по своей линии написала заключение о твоей негодности к службе в армии. Всё!
Я вышел в коридор, не зная радоваться мне или нет.
— Ты что так долго? — хмуро спросил Мишка, перед тем как зайти следующим.
— Потом, — отмахнулся я.
После прохождения медкомиссии, на которой меня признали негодным, мы потянулись к 12-му кабинету за отмеченными повестками. Заходили так же, почти голыми, в одних трусах по одному. Передо мной в очереди оказался вдруг каким-то образом тот самый шутник Ступаков. Он зашел в кабинет. Прошло минут пять. Ступаков не выходил. Еще через пять минут он выскочил в коридор, крикнув:
— Забей себе эту повестку плашмя, сам знаешь, куда!
И направился в актовый зал переодеваться.
Пожав плечами, я зашел в кабинет. Там возле стола стоял давешний пузатый прапорщик с багровым лицом и крутил в руках бланк повестки.
— Ковалев, — представился я.
Девушка за столом протянула мне повестку.
— Свободен!
В актовом зале, одеваясь, я услышал, что прапорщик попытался заставить Ступакова мыть полы во всём военкомате. А то, дескать, если откажется, то повестку не отдаст.
— Она мне нах не нужна! — ухмыльнулся призывник. — Нашел, блин, поломойку!
— Я тебя служить загоню туда, где у тебя зубы сами выпадут! — прапорщик встал в дверях актового зала. — В Афган пойдешь служить! Посмотришь тогда, пацан, кого ты нафиг послал!
— Да пошел ты! — Ступаков прошел мимо него на выход.
Домой после комиссии добирались кто как. Я предложил Мишке зайти в Блинную съесть по порции пельменей, благо она находилась совсем недалеко — всего три остановки на троллейбусе. Неожиданно нам компанию решили составить Юрка Никитин и Олег Тараскин.
По дороге я сообщил о заключении, которое написала мне наша врачиха.
— Ну, а что ты хотел? — совершенно не удивляясь, буркнул Юрка Никитин. — Удивительно, если бы было по-другому.
— Раньше тех, кто в армии не служил, девки не уважали, — гыгыкнул Тараскин. — И не только девки.
— Раньше было раньше, — сказал Мишка. — Сейчас армия не та. Дедовщина, воровство, сплошной бардак. Ребята, кто служили, в один голос говорят: есть возможность — откоси! Так что повезло тебе, Тоха!
— Армия это большая семья. Но лучше быть сиротой! — с серьезным выражением лица глубокомысленно заключил Юрка.
Тараскин демонстративно фыркнул и отвернулся.
Мы взяли по порции пельменей. У Олежки на пельмени не хватило денег, он взял порцию блинов. Видимо, попросить взаймы у одноклассников посчитал для себя зазорным. Я же заплатил за себя и за Мишку.
Мы сели за стол.
— Maman квартиру на заводе получила, — сообщил я, уплетая пельмени. — На каникулах переезжать собираемся.
— Хорошо, — флегматично отозвался Мишка.
— Поздравляю! — сказал Юрка. — Доучиваться с нами будешь или надумал переводиться?
— Конечно, с нами! — ответил я.
— Везёт вам! — выдал Олег Тараскин. — В каком районе?
— Не знаю, — соврал я. — Maman еще не говорила.
Новость, что я признан негодным к службе в армии, которая, с одной стороны меня обрадовала, а с другой, честно говоря, раздосадовала, на моё счастье, в школе распространения не получила.
Maman дома только иронически хмыкнула и довольно кивнула:
— Ну, вот и хорошо. Нечего тебе там делать!
До каникул оставались два дня. Оценки нам за четверть не выставлялись (в 9−10-х классах итоговые оценки выставлялись за полугодие).
Елена Витальевна с больничного не выходила. Физику у нас по-прежнему вёл директор.
Визит инструктора из райкома ВЛКСМ тоже обошелся без последствий.
Учителя в последние дни учебы почти не зверствовали. Наталья Михайловна ходила непонятно от чего задумчивая, даже домашку не проверяла.
Молекула в начале урока поставила задачу читать очередной параграф учебника, потом села на своё место, напоминая нахохлившегося воробья на жердочке, и весь урок молчала.
Нина Терентьевна тоже не спрашивала, заставила всех читать стихи Маяковского по учебнику.
А в пятницу, в последний день учебы перед каникулами в «курилке», в туалете на третьем этаже, Максим Иванович по секрету мне и Мишке сообщил, что Елену Витальевну Середину уже решено переизбрать сразу, как она выйдет с больничного. Секретарём парткома школы согласилась быть учитель истории и завуч Малевская Людмила Николаевна.
Сразу после занятий я переоделся и рванул в город, на свидание к Альбине, потому как оба соскучились — и я, и она.
Maman, предупрежденная накануне, поворчала с часок, потом вздохнула и махнула рукой.
— Ты там только раньше времени мне внуков не настрогай, — сказала она то ли в шутку, то ли всерьез. Во всяком случае, улыбки на её лице в тот момент я не заметил.
— Возьми ключ, — добавила она. — От квартиры, которую нам дали.
— Дали! Уже дали! — добавила она, глядя на меня. — Я уже ордер получила. Завтра отнесу в ЖЭК. А на следующей неделе можно переезжать.
— Отлично, мэм! — улыбнулся я.
Любовь, любовь… Зачем ты мучаешь меня?
