Степан Федорович оказался неугомонным шутником, пересмешником. С Катей они всегда хохочут, переворачивая в доме все вверх дном. Тетя Ганна часто даже сердится. Катю он называет дочкой, говорит, что теперь у него две дочери. Одна, настоящая, живет на Урале. А так как Юрко очень часто приходит к тете Ганне (то с каким-нибудь поручением от брата, а то просто посидеть, чтоб обменяться с Катей книгами, поговорить и, конечно, пошалить немного), то Степан Федорович зовет его зятем. Это слово приводит Юрка в смущение, и он заливается румянцем, словно красная девица.
— Ничего, брат, привыкай. Как говорится: «Терпи, казак, атаманом будешь». Садись, погрейся…
Они, видно, говорили о чем-то, а когда вошел Юрко, замолчали.
На скатерти лежит нарезанный хлеб, на сковороде — яичница. Стоит миска с огурцами, бутылка водки.
Степан Федорович берет бутылку, откупоривает ее и быстро, очень ловко наливает рюмки.
— Водку пьешь, зятек?
Юрко еще больше смущается. Водки он сроду не пил. Ко всему еще и Дмитро оборачивается к нему, с минуту смотрит внимательно.
— Садись, Юрко.
Тревожное предчувствие теснит ему грудь. Что-то хочет сказать брат — серьезное и важное. Неужели действительно что-то должно произойти? Паренек осторожно и неловко присаживается на краешек стула.
— Вот что, Юрко… Какой сегодня день, знаешь?
— Знаю.
— Так вот… Сегодня в Москве, на Красной площади, как всегда, — слышишь, как всегда! — состоялся военный парад. Николай Иванович сам слушал Москву. Да ты не стесняйся, выпьем по рюмке за нашу победу. И за Москву…
Так вот оно!.. Не зря все время казалось — что-то должно произойти. И произошло. И не поймешь теперь, отчего сжалось горло, жжет в груди, не хватает дыхания. То ли с непривычки рюмка водки так подействовала, то ли радостная новость? Значит, как и всегда, стоит и будет стоять Москва! И доносится ее голос даже сюда. Она озаряет все в непроглядной осенней тьме. Юрку становится тепло и хорошо. Утирает набежавшие от крепкой водки слезы и смелеет. Ему тоже хочется сказать что-нибудь значительное, свое, взлелеянное в мечтах.
— Значит, я верно думал, — говорит, улыбаясь так, будто он не только думал, а рассказывал о своих мыслях присутствующим. — Верно думал, что еще настанет такое время, и я еще обязательно буду брать их Берлин.
Юрко вдруг умолкает и краснеет.
Степан Федорович хлопает его по спине и одобрительно смеется:
— Вот это по-моему! Такой зять мне по душе!
Юрко краснеет еще больше. Ему кажется, что он брякнул глупость. Блестящими глазами робко поглядывает на всех. Секретарь тепло улыбается. Брат серьезно смотрит на него, и в его зрачках поблескивает, отражаясь, свет лампы.
— Возможно. А такое время, конечно, настанет. Но для этого надо еще крепко поработать.
Степан Федорович надевает шинель, берет в руки шапку.
— Ну, мне пора! Приходи, зятек, обсудим, как Берлин брать.
Весело прощается и, прихрамывая, идет к двери. Рана уже зажила, но он остался калекой, инвалидом и тянет обутую в валенок, не сгибающуюся в колене ногу.
Секретарь райкома перед уходом о чем-то долго беседует с братом. Потом оглядывается, ищет глазами Юрка и, встретившись с ним взглядом, громко говорит:
— Юра нам, конечно, во многом поможет. Дело важное, но и он, вижу, парень надежный. Самое главное тут — держать язык за зубами.
Николай Иванович неторопливо застегивает полушубок, плотно до самых ушей натягивает на бритую голову смушковую шапку, перекидывает через плечо автомат, а поверх набрасывает дождевик. С минуту стоит у двери, а затем, резко открыв ее, сразу ныряет в темноту.
Несмотря на свои четырнадцать лет, Катя кажется почти взрослой. К тому же ей действительно хочется быть взрослой. И потому она носит платья подлиннее, а толстую черную косу обвивает вокруг головы. Полные розовые губы нарочно крепко сжимает, чтобы не выступали на смуглых щеках предательские детские ямочки. И потому часто хмурит изогнутые черные брови. Зато в блестящих глазах, как говорит мать, «скачут чертики», и их никак не скроешь.
В последнее время Катю больше всего беспокоит то, что люди, будто сговорившись, не хотят замечать, что она уже взрослая. Мать иной раз покрикивает на нее, а то вдруг начинает ласкать, словно ей три годика. Степан Федорович дразнит ее, называет Красной Шапочкой, рассказывает сказку о козе-дерезе. С ним никак не выходит серьезный разговор, и поэтому она перестала называть его «тато». Она вообще теперь держится очень строго. Сердито кричит на каждого заходящего в хату гитлеровца, совсем не боясь и не обращая внимания на недовольство матери.
