Жизнь теперь вообще стала еще напряженнее. Люди шептались об убитом коменданте, о подожженном фашистском складе, об обстреле автоколонны. Обо всем этом Юрко слышал на улице от посторонних людей, а в доме на такие темы никто никогда не говорил. Расспрашивать брата не решался. Дмитро постепенно приучил его сдерживать свое любопытство. Он аккуратно выполнял поручения и этим довольствовался. В упоении риска никогда и не думал об опасности. Верил в Дмитра. Надо слушаться его, делать так, как он велит, и все будет, должно быть в порядке. Ничего особенного не случится. Рисковал Юрко весело, иной раз не понимая всей глубины опасности, а иной раз посмеиваясь над ней. Радовался каждому новому поручению и, берясь за него, верил, что все кончится благополучно. Брат вселял в него спокойствие самим своим присутствием, своим ровным голосом, будто заслоняя собой все страшное.
Однако случилось так, что и Юрко испугался.
Стояла зима. Несколько дней подряд вихрилась метель, сыпала колючим снегом, потом затихла. Ударил сильный мороз. Снега лежали глубокие. Фашисты грабили крестьян, отнимали у них тулупы и валенки, бабьи платки. По селу проползали обозы, шли воинские части. Останавливались на ночлег. Почти у всех солдат были распухшие черные руки, побелевшие отмороженные носы и уши. Взбешенные всем этим, фашисты еще больше распоясались. Отнимали теплые вещи, требовали самогона, а опьянев, избивали людей, стреляли куда попало, стаскивали с печи детей и стариков и сами забирались туда. Ломали плетни, заборы и двери. Сами натапливали печи так, что часто загорались крыши. За короткое время произошло много пожаров и диких, жестоких убийств.
Несколько дней стояла морозная солнечная погода. Вокруг искрились белые полотнища снегов. Гитлеровцы из местного гарнизона готовились праздновать рождество. Ходили из хаты в хату, заставляли женщин гнать самогон, ловили и ощипывали кур, из пистолетов стреляли свиней и топят. Из награбленного мяса готовили праздничные блюда, посылали своим семьям горы посылок. Вырубили почти весь молодой ельник за селом. В воздухе разносились запахи жареного мяса, трещали выстрелы. Вопли испуганных женщин смешивались с пьяным хохотом и дикими выкриками.
В субботу, накануне немецкого рождества, Юрко возвращался со станции. Вез уголь. День был солнечный, мороз крепчал. Снег под полозьями поскрипывал и шипел. Степь, окутанная нежной сиреневой дымкой, искрилась на солнце так, что глазам больно было. Закинув вожжи за грядку саней, паренек бежал рядом, размахивал руками, понукал лошадей.
На полпути его обогнал немецкий грузовик. В кабине сидели три солдата, а в кузове подпрыгивали десятка два свежесрубленных елочек. Вздымая снежную пыль, машина помчалась вперед и остановилась неподалеку от оврага, за которым виднелись покрытые снегом крыши большого села. Фашисты выскочили из кабины и отошли в сторону. Жестикулируя, что-то показывали друг другу. Потом стали куда-то стрелять из пистолетов. Настрелявшись вдоволь, сели в машину и умчались.
Юрко невольно заинтересовался всем этим и, свернув в сторону, поехал по свежим следам. Они привели его к краю оврага. Снег тут был совсем вытоптан. Всюду желтели стреляные гильзы. Заглянул в овраг и почувствовал, что волосы становятся дыбом, а в жилах стынет кровь. На дне оврага, в глубоком снегу, — гора трупов. Мужчины, женщины, дети. На груди одного из покойников — белоголовое дитя в синем свитерке, с голыми, желтыми, как воск, ножками… Очевидно, их расстреляли этой ночью, а те празднично настроенные фашисты с елками издевались уже над мертвецами.
Отшатнулся, потрясенный…
Бежал за санями. Его трясло от холода и волнения. А перед глазами все время — дитя с застывшими восковыми ножками Лишь когда дома рассказал обо всем брату, стало немного легче. Брат выслушал молча, сжав губы. Потом промолвил мрачно:
— Что ж тут скажешь? Сам видишь и понимаешь. Не маленький…
Вечером Дмитро вернулся из кузницы явно чем-то возбужденный. Не раздеваясь, прошелся по комнате, нервно потер руки. Даже улыбнулся — скупо, как всегда. Поглядел на брата (тот как раз надевал шапку) долгим, ласковым взглядом.
— Куда ты, Юрко?
— Я хотел к тете Ганне, отнести Кате книгу. А что? Могу и не ходить…
— Есть, видишь ли, работа… Хорошая работа. — Брат опять улыбнулся. — Вот что… Рисовать ты еще не разучился?
— Думаю, что нет. — Юрко стал раздеваться. — Но чем же рисовать?
— Неплохо было бы красными чернилами…
— У меня есть!
— Чудесно… Так вот, послушай: это очень важное дело. Сегодня уж я постою на часах. Возьми эту записку. За посудным шкафом спрятан большой лист бумаги. Действуй — сколько успеешь за ночь. Крупными буквами, чтобы издалека видно было. Понял?
Юрка бросило в жар. А когда развернул дрожащими пальцами бумажку и прочел заголовок, горячая волна, заливавшая грудь, прилила к голове.
