Окна школы были ярко освещены. По двору сновали пьяные солдаты. Внутри, в классах, завывали патефоны и губные гармоники. На углу стояло несколько мальчишек. По улице мимо школы изредка пробегали прохожие. Обойдя мальчишек, Юрко и Катя остановились под стеной школы. Юрко молниеносно развернул плакат, приложил его к стене и закрыл спиной. Если смотреть со стороны, могло показаться, что он просто стоит, прислонясь к стене. Там было наклеено так много разных бумажек, что и плакат не привлек бы ничьего внимания. Катя стояла рядом и, зачерпнув ладонью, быстро размазывала тесто по бумаге, а Юрко придавливал спиной. Когда уже собирались уходить, на них вдруг наткнулся гитлеровец. Брел, держась за стену руками, и бормотал что-то. Налетел на Юрка, остановился и сквозь зубы выругался. Потом вынул из кармана фонарик и зажег. Юрко и Катя мгновенно расступились в стороны. Желтоватый круг света упал на бумагу, выхватив из тьмы красные буквы: «…немецко-фашистских армий под Москвой». Выпуклые буквы рдели ярко, призывно. Фашист поводил фонариком, ничего не понял и, не увидев людей, которые, казалось, были тут, погасил его. Сделал еще два шага, грузно привалился к стене и спьяну хрипло и неразборчиво залепетал что-то.
Отойдя немного, Катя коротко и негромко рассмеялась.
Второй плакат удалось приклеить совсем легко к стене какого-то хлева.
— Сюда немцы заглядывают редко, провисит долго, — сказал Юрко.
Затем они спустились по широкой мощеной улице. Последний плакат надо пристроить на видном месте — возле здания райисполкома. Фашисты заняли его под райуправу и комендатуру. Это место было самым бойким, следовательно, и самым опасным. Юрко мало надеялся на успех, но попытаться надо. Если удастся — хорошо; в крайнем случае отправятся дальше. Темная улица была пустынна. Окна домов плотно закрыты ставнями. Лишь из крайнего, оттуда, где жил комендант, сквозь щель пробивалась полоска света. Слышно было, как в комнатах шумят и перекликаются немцы. Перед крыльцом в темноте виднелась большая доска для объявлений, заполненная маленькими листочками приказов и разных распоряжений и большими немецкими плакатами. В правом верхнем углу — портрет Гитлера.
Казалось бы — подходи и клей. Но мешал репродуктор. Он висел на телеграфном столбе возле крыльца и на всю улицу орал что-то по-немецки, не давая возможности услышать что-либо другое.
Они зашли за густую живую изгородь, окаймлявшую дом. Разостлали плакат на снегу и намазали его тестом. Бумага сливалась со снегом, и ее невозможно было разглядеть. Улица по-прежнему пуста. Юрко взял плакат за уголки и осторожно потянул за собой. Катя шла позади. Поравнявшись с доской, оглянулись, быстро подхватили лист бумаги и в четыре руки наклеили его прямо на портрет Гитлера. Сразу же отскочили. Сердца бешено колотились, щеки горели. Даже руки не замерзли. Катя первая шмыгнула в переулочек и побежала вниз, к реке, а Юрко — вслед за ней. Остановились под горой; Катя, завязнув в сугробе по колени, терла снегом облепленные тестом руки. Потом сжала в ладонях холодный шарик и швырнула Юрку в лицо. Со смехом помчалась дальше. Юрко догонял ее, на бегу лепил снежки, бросал в шуструю девочку. Катя увертывалась, отбегала, дразнила его, останавливалась и, швырнув снежок, удирала.
Догнал ее, запыхавшуюся, разгоряченную, уже недалеко от своей улицы. Катя споткнулась и растянулась на земле. Юрко налетел, как вихрь. Придерживая ее руки, натер холодным снежным песком щеки, нос, залепил глаза. И уже сам несся с горы, убегая. Звонко смеясь, Катя отряхивала с себя снег.
Когда Юрко приблизился к своему дому, возбуждение угасло. Стало холодно. Ощутил неприятное пощипывание мороза и еще какую-то странную неловкость, досаду, которой и сам не мог понять.
Дмитра в хате не было — ушел куда-то. Когда спрашивал о нем мать, опять ощутил досадную неловкость. И сразу понял — стыдно перед братом, что впутал без его разрешения в это дело Катю. Теперь раскаивался и был рад, что не застал Дмитра дома. Боялся встретиться с ним. Что скажет брат? И почему он не мог удержаться, выболтал? Да еще и взял на такое дело девчонку. Юрко мучился, ругал себя. Даже от ужина отказался. С тяжелым чувством недовольства собой, мучимый запоздалым раскаянием, улегся спать. «А что, если Катя сейчас рассказывает кому-нибудь из своих подруг?» — подумал засыпая.
«А что, если Катя уже успела рассказать? Просто из детского легкомыслия?» — было первой мыслью, когда проснулся утром. Брата уже не было дома. Снова отправился куда-то с утра. И опять Юрко ощутил робкое облегчение. Быстро оделся, умылся кое-как и, не позавтракав, гонимый страхом и волнением, помчался к Кате. Позвал ее на улицу и с ужасом спросил:
— Катерина, ты никому не сказала?
Катя обиженно сжала губы, сдвинула брови.
— Катерина, поклянись, что ты никому не скажешь!
Глаза ее вспыхнули от гнева, она не на шутку оскорбилась, но, взглянув на его встревоженное лицо, сама встревожилась. И опять испуганно и горячо поклялась, что никогда никому не проговорится.
