Это было какое-то необычное прозрение, что-то тогда еще не до конца осознанное. Прозрение и большое духовное потрясение. Как будто я по-настоящему, ощутимо прикоснулся к душе моего народа. Поэтому и должен был поступить так: на душевность ответить душевностью. Тогда эта старая крестьянка из маленького, затерянного в степной безбрежности села Жабова стала для меня всем: высшим начальством, матерью, Родиной! Она олицетворяла в себе все самое святое, чем я тогда жил, олицетворяла всех, кто боролся и страдал там, на фронте, и тут, в степи, на бесконечных просторах этого «Белого пятна». И я передал в ее руки свои главнейшие полномочия, будто в руки самого народа, ради которого и прибыл сюда…
Когда я невзначай обмолвился, что, сидя целый день в конопле, видно, пропитался ее запахом на всю жизнь, Никита признался:
— А мы догадывались… Еще утром, когда Оксанка забежала, я заметил, что в конопле кто-то есть. Думал только, из полиции, чтобы за нашей хатой следить.
— А почему должны были следить именно за вашей хатой?
— Да, верно, не только за нашей. Они тут за всеми следят. Как только тебя прозевали?
— Не иначе потому, что вышел я к вам засветло. Не ждали уже… А почему так зорко следят именно за вашим селом?
— Может, и не только за нашим… Но ведь случилось-то с этим Рихардом где-то здесь, совсем близко.
— А что же случилось?
— Так убили же его вчера вечером!
— Это тот, который со мной в конопле лежал? Кто он такой? Кто его убил?
— Рихард?.. Да сам-то он только шофер. А возил шефа новобайрацкой жандармерии Бухмана.
— Ну и чьих же это рук дело?
— Да кто его знает… Ловят… А убит совсем неподалеку отсюда. Возвращались они из Солдатского поселка вчера, когда уже совсем стемнело. Этот Бухман, сволочь, смелый, ничего не боится, даже по ночам рыщет. Ну и… Видел я сегодня эту машину. Вот здесь, на дороге. Только промчались они, значит, через Жабово, выскочили туда, на ровное, слышим, взрыв какой-то. Даже стекла зазвенели. То ли гранатой, то ли чем-нибудь другим, этого я еще не знаю. Машина вверх тормашками и сразу же загорелась. Рихарда — насмерть, а Бухману хоть бы что. Постоял на дороге, дождался, пока какая-то немецкая машина появилась, остановил, Рихарда подвез и уложил возле нашей конопли, а сам назад, в Солдатский поселок… Помчался туда с немцами, а вскоре и заполыхало там.
— И кто же это сделал?
— Кто его знает, — покосился куда-то в сторону Никита.
— Ну, кто не кто, а уж что «Молния», так наверняка! — вдруг спокойно сказала старуха.
— Много вы знаете! — недовольно буркнул Никита. — Лучше бы помолчали.
— А чего мне молчать? Кому же еще, как не «Молнии»?
— То есть, как — молния? — ничего не понял я.
— Да-а… — протянул неохотно Никита. — Есть тут якобы в наших краях такая «Молния». Партизаны или подпольщики, кто его знает!.. Где бы что ни случилось, все сразу же: «Молния» да «Молния»! Вот как в сорок первом было: Калашник да Калашник, так теперь «Молния».
— Мне бы сейчас напасть хотя бы на какую-нибудь искорку от этой «Молнии»…
Никита промолчал, будто не расслышал. Потом пожал плечами и заговорил совершенно о другом:
— Про вас тоже уже знают… Оксанка слышала, как полицай Гришка Распутин хвастал, будто где-то утром нашли парашют. Только не здесь… Где-то дальше, аж возле Подлесного, туда, к Зеленой Браме. Теперь, говорят, облава большая собирается.
— А людей? Не слыхал, никого не задержали?
— Нет, об этом не было слухов.
«Эге, вот оно, выходит, как, — думал я. — Пятно, пятно, да не такое уж и белое!.. Есть и тут к чему руки приложить. Вот только бы ниточку какую-нибудь…»
Достаю из планшета карту и, развернув ее на столе, ориентируюсь, время от времени обращаясь с вопросами.
— Выходит, сейчас я вот здесь… Ага!.. Совсем неподалеку Новые Байраки…
— Да до Новых Байраков рукой подать… Но только ты обходи их за версту! Жандарм там — что лютый тигр. И староста Макогон — собака из собак! — добавляет старуха.
— Дальше, чуточку в сторону, и опять-таки недалеко, Терногородка, потом Скальное…
— Тоже местечко, прости господи! Есть, говорят, там такой Дуська! Начальник полиции. Детей им стращают. Сотни людей собственной рукой перестрелял.
