А Подлесное и Зеленая Брама, оказывается, аж вон где! Далеко же кого-то из моих занесло, если это и в самом деле наш парашют найден. Видать, безвыходное положение было, если даже и припрятать не успел… Сразу же, как только будет возможно, разведать все в той местности. Быть может, и не один, быть может, и еще кто туда попал… Думаю я обо всем этом, но в то же время и бабусиных слов мимо ушей не пропускаю. Запоминаю на всякий случай и названия сел, и фамилии, и ее характеристики. И жандарма Бухмана, и того Дуську (какое-то странное для мужчины имя! Или, может, прозвище?), и того старосту, собаку из собак, Макогона. На веку, говорят, как на долгой ниве… гора с горой, говорят… Однако у меня уже голова, кажется, кругом пошла. Да и неудивительно. Вторые сутки не сплю, не ем, да и обстановочка, сказал бы, не очень уютная… «Молния», значит. Неплохо сказано: «Молния»… Старуха о чем-то перешептывается с Никитой возле печки. О чем это они?.. Заставляю себя сосредоточиться, но это не совсем мне удается… Так и клонит в сон…
— …Послушай, сынок! — трясет меня за плечо женщина. — Малость передохнул, и хватит! Если уж просишь, чтобы помогли, то слушай нас. Уходить тебе пора. Потому как место у меня такое, сам видишь… Долго не насидишься… Собирайся, Никита, и айда!.. Прямо через обрыв к Соленой балке, а там левадами вдоль посадки… Возле «Незаможника» будьте внимательнее. Пройдете, а там уже и до Панька рукой подать… Есть тут такой Панько, свой человек…
И вот я снова в степи, снова лунная ночь. Только путешествую уже не один, а с этим еще вчера совершенно неизвестным мне одноглазым парнем. Двигаюсь уже не наобум, а словно бы зная, куда и как. Идем большей частью молча, придерживаясь балок, левад и лесополос.
Только иногда переговариваемся шепотом.
— …Это твоя мать? — спрашиваю парня.
— Нет! — сразу отвечает мне Никита. — Бабушка… Я сирота… Отца бандиты убили в двадцатом. Грызло тут такой был, атаман. А мать в тридцать третьем от голода…
Долго обдумываю, а потом все-таки решаюсь.
— А с глазом у тебя что? — спрашиваю.
— С глазом? Да… ничего! Теперь без глаза еще лучше… В Германию не возьмут. — И, так и не ответив на мой вопрос, торопливо спрашивает сам: Скажи, а наши близко?
— На Донбассе, — отвечаю. — Миус, Кальмиус, слыхал?
— Не приходилось… А как ты думаешь, наши тут скоро будут? Наши говорят, что осенью могут быть…
— А кто это «наши»?
— Ну, так… хлопцы, девчата. Есть такие, наше радио, Москву ловят.
— А из этой самой «Молнии» ты хоть кого-нибудь знаешь? Только говори правду.
Мы идем вдоль какой-то молодой посадки по заросшей пыреем меже. Под ногами шуршит трава, еле слышно потрескивает сухой бурьян. Никита долго-долго молчит, тянет почему-то с ответом, обдумывает. Потом бросает скупо:
— Да… так, разве догадываюсь малость. Расспрашивать же о таком не будешь. — И снова переходит в наступление: — Скажи, а это правда, что наши теперь все в погонах, как когда-то?.. А автомат у тебя тоже новый? Да?.. Я такого еще и не видел… А «катюши»? Видел ты их хоть раз? Ох и боятся же их немцы! Только услышат — «катюша», так сразу и драпают… А там, справа, видишь, темнеет?.. Солонецкие хутора были. В мае немцы сожгли дотла. Бой был. Чуть ли не всю ночь стреляли. Облава. Из наших так никого и не поймали и убитых не нашли. А немцев убитых аж четверо… «Молния» даже мотылька такого, листовку, значит, пустила…
— А та девушка, Оксанка, которая ефрейтора дрянью называла, чья она?
— Оксанка? Соседки нашей, бабушки Ганны, внучка. Она не здешняя, из Киева. Ее отец майор. Может, теперь уже и генерал. Приехала в гости к бабусе, а тут война, немцы. Вот и застряла…
— Боевая, видать, девчонка. Сколько ей?
— Да, пожалуй, около пятнадцати будет. А так, чего же, боевая! Они с бабкой Ганной обе боевые. В сорок первом от немцев нашего раненого командира спасли и выходили. Да и так…
Что «так», Никита уже не закончил, умолк надолго. Уже, вероятно, перевалило за полночь. Низом широкой балки мы вышли к старой разреженной лесополосе.
Взобрались на высокий бугор, и там Никита велел остановиться.
— Ты тут присядь, подожди, а я сейчас, — шепотом сказал он и сразу же легкой тенью перемахнул через межу, исчез бесшумно в темных кустах.
Садиться я побоялся. Земля под ногами была мягкая, будто нарочно распушенная цапкой, и теплая. Присяду — и сразу же засну… Встал за кустом бересклета, оперся плечом на ствол старого, скрученного степными ветрами абрикоса. Напротив, за межой, вниз по косогору сбегали, теряясь в серой мгле, какие-то кусты. В самом низу, в широкой балке, сверкал в лунном свете плес. Еще дальше, за плотиной, виднелось высокое белое здание, вероятно, мельница. За ним вверх и направо четко распланированные ряды яблоневого сада и черными пиками на звездном фоне неба с десяток тополей. А тут, на этой стороне, куда сбегают темные кусты, в которых исчез, затерялся Никита, в сумерках деревьев — дом под железной крышей и силуэт высокого колодезного журавля.
Никита появился неожиданно, как и исчез, вынырнул передо мной, будто из-под земли.
— Пошли, — сказал шепотом.
