Мать и в самом деле крепилась. Когда выходили из хаты, она рыдала беззвучно, захлебываясь от слез. Юрко быстро побежал вперед, боясь тоже разрыдаться.
Пошли вдоль берега. Миновали маслобойню. По скованной льдом реке, мимо разрушенной мельницы, добрались до холмов, откуда Юрко когда-то провожал пленных, и там остановились.
Светало. Воздух наливался синевой. Вокруг лежали глубокие снега. Лишь кое-где темнели овраги и обнаженные ветром пролысины холмов. Из степи потянуло холодным ветром, медленно закружились пушистые снежинки. Брат прижал Юрка к себе. Повеяло родным, привычным запахом махорки. Потом твердо положил руку на плечо:
— Держись крепко, Юрко!
И пошел вверх по глубокому снегу, не оглядываясь.
Юрко стоял неподвижно, не сводя глаз с фигуры брата, пока она не растаяла в снежной метели, затем неохотно повернул обратно, к реке. Так не хотелось возвращаться одному, так было больно, что, казалось, подошвы примерзали к земле! Вокруг — ни души, и слезы можно не сдерживать, не скрывать. Но их теперь и не было. Будто высохли совсем.
Хотел оглянуться, но запретил себе: к чему? Надо идти своей дорогой. Шагал по скользкому льду и думал о брате. Юрко почти не помнил отца: он умер, когда мальчику было пять лет. Дмитро, заменивший ему отца, приезжал в родное село не часто. Почему они должны жить теперь врозь и сколько еще будет длиться их разлука? Почему в своем доме, на своей земле люди вынуждены жить совсем не так, как им хотелось бы? Ведь сейчас он не уверен, что удастся еще встретиться с братом. Между ними стали фашисты. Холодная злость охватывает юношу. Даже дыхание стеснилось в груди. Яростно погрозил кулаком в холодное серое пространство.
— Погодите, мерзкие крысы, доберемся еще до вашего Берлина! — страстно, по-детски шептал слова, исполненные недетской горечи и ненависти.
Солнце взошло, когда вернулся в село. На центральной улице над домами гитлеровцы вывешивали черные флаги. Трауром отмечали враги страшный для них сталинградский разгром. У юноши отлегло от сердца. Черный креп радовал взор.
Но дома было непривычно пусто и холодно. Мать позвала завтракать. Отказался. Больно было смотреть на мать, на ее горе. Взял топор и отправился на огород. Снял ватник, размахнулся и начал подрубливать ствол старой акации: топить-то ведь нечем…
Катя рассказывала Степану Федоровичу о Юрке. Степан Федорович весело хохотал. Проделка ему понравилась. Катя тоже смеялась, говорила громко, с увлечением. Широко раскрывала глаза, охала от удивления. Юрко сидел тут же, рядом. Смущенно улыбался, хмурил брови, краснел, и все-таки ему было приятно и радостно.
Событие, о котором так горячо рассказывала Катя, произошло в апреле.
Хоть в селе уже не было ни Дмитра, ни Сашка, борьба с фашистами не прекращалась. Подпольная молодежная группа действовала под руководством Степана Федоровича. Молодежь вела разведку, помогала партизанам, распространяла листовки.
В тот раз в селе, километрах в четырех от райцентра, ребята разбросали листовки. Немцы разнюхали это. Спешно отрядили жандарма для расследования на месте. Жандармских лошадей почему-то под рукой не было. Жандарм пришел к рыжему Саливону и приказал немедленно подать подводу. Воз и лошадей нашли сразу, а вот кучера не было. Около кузницы Саливону попался на глаза Юрко, и он велел юноше отвезти жандарма. Очень не хотелось выполнять это поручение, но ведь не откажешься! Злоба так и душила его. «Ну, я тебя прокачу!» — подумал Юрко. Забежав домой переодеться, сунул в карман пачку листовок.
Прибыв на место происшествия, жандарм приказал созвать всех полицаев в сельуправу. Когда они собрались, при всех надавал пощечин старосте и старшему полицаю. Потом сделал обыск по той улице, где были обнаружены листовки. Избили несколько человек, посадили в кутузку старуху, по неведению оставившую листовку у себя на столе; вероятно, и читать-то она не умела. Все листовки, которые удалось собрать, сожгли на глазах у жандарма. Тот еще раз грозно приказал каждую ночь расставлять посты и устраивать облавы. Каждого, кто в сумерки появится на улице, задерживать, а еще лучше — стрелять на месте.
Из села выбрались уже вечером, после того, как жандарм отужинал у старосты. Вокруг было тихо и темно. Нигде не светились огни, по пустынным улицам слонялись полицаи; они, видимо, чтобы доказать свою бдительность, из-за каждого угла подбегали к подводе и спрашивали, кто едет. Жандарм вздрагивал и отчаянно ругался.
Юрко сидел рядом с ним. Правя лошадьми, незаметно вынимал из кармана по две-три листовки и осторожно опускал за грядку телеги. Сыпал так все время, пока не выехали за село. А выбросив последнюю листовку, закурил и пустил лошадей рысью.
На следующий день сельские полицаи рты разинули от удивления. Ну, как тут скроешь? Пришлось снова известить жандармерию. Разъяренный жандарм опять прискакал «на место преступления». Но на этот раз кучером был не Юрко.
