Газету доставили сюда советские летчики. Отряд связался с Большой землей. К партизанам прилетел самолет, привез новых людей и драгоценный подарок — рацию. Большая земля жила, боролась и помнила о них. Огромной радостью было то, что люди Большой земли стремительно шли им навстречу. Сталинград! Это слово не сходило теперь с уст. Его произносили вслух, о нем шептались. Сталинград! Это было событие, от которого радостно кружилась голова и счастье пронизывало каждую клеточку.
Тысячи листовок прошли через руки Юрка. Они взбудоражили не только его, но и все вокруг. Радостный день освобождения, которого ждали, которым жили и за который боролись, стал видимым, реальным. Каждый теперь нетерпеливо ждал новых, больших событий.
Все вокруг забурлило, заклокотало. Фашисты были ошеломлены. Стали еще злее, подозрительнее. Арестовывали за каждое смелое слово, охотились за каждой листовкой. Жить на оккупированной территории стало невыносимо трудно. Тюрьмы переполнились. Сидели там, главным образом, случайные, мирные люди, но попали в лапы жандармерии и многие подпольщики. Часто расправлялись с ними без следствия и суда, на месте. В селе повесили раненого партизана-разведчика. Вблизи леса расстреляли крестьян, ехавших за дровами. Для борьбы с партизанами отозвали с фронта несколько частей. Всюду шныряли шпики и полицаи. Вынюхивали и вылавливали. Все брали под сомнение. Все вызывало подозрение. Работать было чрезвычайно трудно. Тем не менее росли партизанские отряды. Ширилось и крепло всенародное сопротивление. А там, за фронтом, под Сталинградом, все туже затягивалась петля на шее шестой немецкой армии. И наконец совсем затянулась…
Дмитро заметил уже давно, что им кто-то интересуется. К нему обращались разные подозрительные типы и, заводя серьезные разговоры, выражали сочувствие Советской власти, хвалили Красную Армию. Несколько раз приглашали выпить. А так как спровоцировать его было трудно, установили еще и тайную слежку. Будто между прочим пытались разведать кое-что у Юрка, у матери, у соседей. Потом Дмитра официально, якобы желая кое-что уточнить, вызвали на биржу труда и долго расспрашивали, откуда, когда и как прибыл, чем занимался и где жил до войны. На этот случай у него были даже кое-какие документы. Дмитро знал, что все данные отправят сразу же в полицию.
Изменилось и поведение управителя, прежде так дорожившего своим единственным кузнецом. Он избегал бесед с Дмитром, почти не бывал в кузнице. Когда возникала необходимость, говорил сугубо официально, «строго начальственно», как он сам определял. Дмитро удвоил осторожность. Секретарь райкома Николай Иванович настаивал на том, чтобы Дмитро скрылся, пока не поздно. Он свое в этом месте уже сделал. Жандармерия не располагала никакими сведениями, но все-таки тщательно искала и могла найти. Дмитро готовился. Прикрывал явки, рассылал людей.
Как-то, положив в карман бутылку самогона, направился к рыжему Саливону. Тот сперва даже испугался, но потом, подвыпив, отошел. У Дмитра было спешное дело: он, дескать, неожиданно получил письмо из далекого портового города. Нашлась его семья — жена и дети, потерявшиеся во время боев. Теперь они вернулись в город и очень бедствуют. Надо бы съездить к ним, помочь. До зарезу нужен по крайней мере месячный отпуск. Он заберет семью и вернется. От Саливона требуется лишь, так сказать, семейное согласие. В кузнице будет работать Юрко. Высшее начальство его отсутствия, очевидно, не заметит.
Дмитро опасался, как бы Саливон не поднял бучу в первый же день его исчезновения; тогда и матери, и брату беды не миновать.
Опьяневший Саливон проговорился:
— Да что вы! Ведь меня из-за вас повесят! — Правда, он сразу же опомнился и, чтобы загладить свои неосторожные слова, поспешно добавил: — Ведь весна на носу, сеять надо. А впрочем, решайте сами. Я человек маленький. Дело ваше.
Дмитро попросил не поднимать шума и в то же время успокоил его: уедет еще не так скоро, а потолковать об этом зайдет как-нибудь еще.
Через несколько дней ему удалось узнать, что дело его уже решенное. Полиция не арестовывает лишь потому, что он нужен им как приманка. Откладывать отъезд не было никакого смысла.
И вот Дмитро собирался в путь. Юрко сидел за столом, и на душе у него было тяжело. Как он останется один, без брата?
Ночью почти не спал. Прислушивался к каждому шороху, волновался за Дмитра. Казалось, что именно сейчас налетит жандармерия, и все погибнет. Когда изредка забывался в короткой, тревожной дреме, снилось, что за ним гонятся немцы. А ноги у него будто приросли к земле. Потом несколько раз привиделось, что его душат, а он никак не может вырваться. Просыпался весь в холодном поту, с сильно бьющимся сердцем.
Перед рассветом, как только зашевелился брат, вскочил с постели и Юрко. Зажгли лампу, привернув фитиль.
Дмитро бережно и нежно обнял мать.
— Крепитесь, мама. Ведь засияет когда-нибудь солнце и над нашими воротами!
Видно, говорить ему было очень тяжело.
