Дмитро принимает какие-то меры. Какие именно, Юрко не знает. Но он видит, что озабоченный брат часто исчезает куда-то; иногда посылает его с поручениями то к учительнице Галине Петровне, то в соседнее село. На той неделе, ночью, приходил к ним какой-то человек. На целый день отлучался Степан Федорович. Юрко понимал, что все это связано с судьбой Сашка. Но имя его вслух произносили лишь изредка. Действовали молча.
Было ясно, что разрабатывали план бегства или нападения на полицию. Но осуществить его не успели. На тринадцатый день, неожиданно для Дмитра, Сашка под усиленным конвоем вывезли из села. Еще некоторое время ходили слухи, что он сидит в тюрьме в областном городе. А потом след его потерялся где-то в далеких и страшных концлагерях.
Ни о чем не рассказал Сашко фашистам. А знал многое.
Накануне Октябрьских торжеств поехал Юрко на станцию за углем. В местечке и на самой станции было тревожно. Жандармы и полицаи разъярены. По дороге на станцию у Юрка восемь раз проверяли документы. На первом пути стоял санитарный эшелон. Немецкие солдаты суетливо переносили раненых. На каждом шагу торчали жандармы в голубых шинелях, злые, как растревоженные осы.
Тяжелые, низко нависшие тучи сеяли мелкий мокрый снежок. Тускло и серо было вокруг. Шумели мокрые деревья, и противно каркали вороны, стаями слетаясь к станции. Где-то на путях, усиливая чувство тревоги, пронзительно гудел паровоз.
На элеваторе Юрко узнал: в эту ночь недалеко от станции взорвали военный эшелон. Теперь расчищают пути и подбирают убитых и раненых. Их — сотни.
Дома рассказал об этом Дмитру. Скупой на слова и обычно молчаливый, брат никогда не говорил Юрку ничего лишнего. Ничего о своем отношении к происходящим событиям, ничего о собственных впечатлениях и настроениях. Только о том, что необходимо для работы.
А теперь, выслушав рассказ Юрка, брат улыбнулся. Внимательно поглядел на него. В глазах вспыхнули колючие, злорадные огоньки. Вспыхнули на миг и погасли.
— Это им за Сашка… Как видишь, то, что ты вынос с маслобойни, пригодилось.
Брат сидел на стуле около шестка и ставил набойки. Огонек лампы, налитой бензином, надоедливо мигал, скупо освещая комнату. Плясали на стенах причудливые тени. Мать, склонившись над сундуком, вынимала чистое белье. Слезы капали на слежавшееся, пожелтевшее от времени полотно.
Дмитро говорил тихо, неторопливо, в такт постукиванию молотком. Словно он не гвозди вколачивал, а вбивал в голову каждое сказанное слово.
— Так вот, Юра… Полагаюсь на тебя… как на себя самого… По своему усмотрению ты пока ничего не затевай. Во всем слушайся Степана Федоровича и обязательно советуйся с ним. Могут быть и наверняка будут обыски. Ни с кем ни слова. До тех пор, пока кто-нибудь не скажет «От брата» и не даст записку. Да и то будь осторожен. Всегда помни, что фашисты — хитрые и коварные враги. Тебя, молодого и неопытного, легче спровоцировать. Они так полагают и, очевидно, попытаются. Береги товарищей. На рожон не лезьте. Вы еще молоды и, собственно, за вас же и воюем. Я не говорю, что надо трусить и прятаться в кусты. Но разумная осторожность необходима… А о том пока позабудь. Вместе нам нельзя — это вызовет подозрение. Маму погубить можем… Надо будет — позову. Работай в кузнице, держись и слушайся Степана Федоровича. И одного никогда не упускай из виду: следи за фашистами. Как только обнаружишь что-либо подозрительное — сразу же к Степану Федоровичу.
Юрко сидел, опираясь локтями на стол. В глазах светилась грусть, на душе было тяжело и горько. Не боязно, не страшно, а именно тяжело. Такую тяжесть и горечь он испытал лишь однажды в жизни, когда в село ворвались гитлеровцы. И тогда ощутил, что вдруг утратил все, казавшееся частью его самого.
Сначала он очень просил брата взять его с собой. А теперь слушал молча. Знал, что стоит ему заговорить, — польются слезы. Этого боялся больше всего. А еще мучила острая, нестерпимая жалость к матери.
Много радостей и много огорчений выпало на его долю. Особенно в последнее время. Примерно месяц тому назад принес Дмитро домой и дал ему номер «Правды». Юноша жадно прочел ее. Повеяло чем-то родным, дорогим. События на фронтах были ему известны, газета уже устарела. Но все остальное в ней неповторимо новое, свое, радостное. Будто вновь вернулись прежние счастливые времена, будто нет рядом ни одного фашиста, а весь последний год — лишь тяжелый сон. Только дочитав газету до конца, он вспомнил о суровой действительности. И еще больнее стало, чем прежде. Словно вернулся на землю из какого-то иного, сказочного мира. Газета, как бесценное сокровище, передавалась из рук в руки, пока совсем не стерлась под сотнями пальцев. О ней долго говорили. Напечатанное там стихотворение заучили наизусть.
Газета была дорога людям как посланница далекой родной Москвы. Степан Федорович десятки раз перечитывал все, касавшееся Урала. Ему казалось, что он побывал дома и поговорил со своими близкими.
