Случилось так, что юность Юрка началась с того, чего и представить себе не мог ни один из его братьев. И покидает он отчий дом не с радостными надеждами, а с запекшимся от гнева сердцем, с холодной решимостью преследуемого. Неизвестность смотрит ему в глаза равнодушным мерцанием звезд, непроглядной тьмой. Не страшно, лишь становится не по себе. Может, и для него настанут теплые солнечные дни, но он уже будет не тем. И уже не вернутся эти три года, не оживут детские мечты, не согреется возмужавшее и суровое сердце наивным теплом детских снов.
Юрко внимательно смотрит вперед. Туда, где в лунном свете высится белый сказочный замок. И ему становится жаль — жаль утраченного детства, жаль Кати, жаль матери. Жаль здания, с любовью возведенного неутомимыми руками односельчан.
Юрко оборачивается к Степану Федоровичу и едва слышно шепчет:
— Ни одного камешка не останется, все снесет, правда?
— Да. Но снесет и фашистов. Целую сотню, а то и больше. Сегодня на ночь они оставили тут десять машин.
Юрко молчит минуту-другую, потом опять шепчет, скорее себе самому, чем товарищу:
— И все равно — жаль…
Степан Федорович понимает Юрка и не спешит с ответом. Ближе придвигается к юноше, тихо вздыхает:
— Ничего не скажу тебе. Утешать не стану. Жаль… И жаль, и тяжело. Тяжело уничтожать то, во что вложил свой пот, свою силу. Нет, нечем мне тебя утешить. Но хочу, чтоб ты запомнил одно: пока там живет враг — не жалей. Жаль поджигать свой дом. Но если в нем живет враг и иначе его не выкуришь оттуда, — подожжешь! Должен! Идя на такое дело, помни, Юрко: есть на свете Москва. И никогда не дойдет фашист до моего Урала. Это говорю тебе я, простой уральский рабочий. Есть русский народ. И он не оставит тебя в беде, Помни об этом, и крепче будет твоя рука. А теперь, брат, пора…
Луна скрылась за невидимым горизонтом. Сгустилась, стала совсем непроглядной тьма.
Они спустились с горы, осторожно раздвигая кусты, перешли балку. Перепрыгнули через ручей. Затаив дыхание, поднимались вверх.
Остановились под старой вербой. Перед ними серела стерня. Дальше, шагов за сто, виднелась стена мастерских.
Степан Федорович молча передал Юрку моток шнура, взялся рукой за один его конец. Потянул к себе, лег на стерню, пополз и сразу исчез, растворился во тьме. Лишь шнур в руках юноши вздрагивал и разматывался.
Обо всем договорились заранее.
Степан Федорович, добравшись до стены, соединит шнур с тем, который спрятан под крышей. Потом возвратится, если ничто не помешает.
Если же Юрко заметит, что около мастерских не все благополучно, то он должен действовать сам: не дожидаясь Степана Федоровича, зажечь шнур и бежать к реке, на условленное место. Это на тот случай, если Степан Федорович наткнется на охрану. Тогда он, конечно, побежит не к Юрку, а в противоположную сторону. Так он отвлечет внимание от шнура и проберется к реке другой дорогой.
Полз Степан Федорович долго, минут двадцать. Часто останавливался: мешала искалеченная нога. Высокая стерня больно кололась, царапала лицо. Полз до самой стены и, лишь прижавшись боком к фундаменту, остановился, перевел дыхание. Лежал несколько минут, прислушиваясь. Было тихо. Лишь где-то далеко в селе горланил пьяный солдат. Прислушался еще раз и, не видя ничего опасного, быстро поднялся.
Рука на раме окна, здоровая нога на выступе. Рывок — и он уже повис на окне, нащупывая пальцами шнур под крышей. Нащупал, дернул к себе, вытянул с чердака, перехватил зубами тот, который тянул за собой. И в этот момент позади прозвучало резкое и испуганное:
— Хальт!
Он был готов ко всему и, все же вздрогнул от неожиданности. Инстинктивно напрягся, чтобы сразу прыгнуть и броситься за стену. Но сдержался. И сдержался только потому, что вслед за выкриком раздался свист. Свист был негромкий. Тот самый, которым герр Вильде всегда подзывал рабочих. Этот свист теперь будто кнутом хлестнул. Не испугал. Вызвал мстительную злость и вместе с тем отрезвил. Донял: соединять уже было поздно. Да и не к чему. Бежать? Не мог уже и не хотел. Позади блеснул карманный фонарик. Прислонившись спиной к окну, пока немцы, суетясь, теряли минуты, чиркнул зажигалкой, и шнур зашипел…
Хлопнул короткий выстрел — и сразу же все вокруг стало дыбом. Стена рванулась вверх, потом набок. Падая и рассыпаясь, накрыла Степана Федоровича вместе с фашистами.
Время ползло мучительно долго. Шнур слегка дергался и разматывался. Но, казалось, весь он не размотается никогда. Юрку не терпелось. Хотел увидеть, что делается там… Думал, что, если забраться повыше, лучше увидит. Вынул из кармана брюк пистолет, положил его за пазуху. Шнур повесил на локоть и, подпрыгнув, вцепился пальцами в нижнюю ветку. Ногами уперся в ствол вербы. Вытянул шею. Все же ничего не увидел.
