Вот в руке остался только конец шнура. «Дошел!» — обрадовался юноша и еще напряженнее стал всматриваться. Окрик немца ясно донесся до него и заставил вздрогнуть от неожиданности. Желтый луч фонарика и выстрел вызвали острую тревогу. Успел лишь подумать: «Надо поджечь». Перед глазами взвились огненные стрелы. Сильный толчок сорвал с дерева и тяжело ударил о землю. Может, именно потому и не услышал страшного взрыва — его оглушило прежде. Вероятно, на минуту потерял сознание, но потом почувствовал резкую боль. Вокруг — в кусты, на землю — градом посыпались камни. В голове стучали сотни молотков, гудели колокола.
Вскочил на ноги. Упал снова — подбородком на пистолет. Ушибся, взял пистолет в руку и поднялся. Мог двигаться, хотя все тело было словно из ваты. Понял, что здесь ему уже нечего делать. Шатаясь как пьяный, побрел меж кустов вдоль ручья.
В условленном месте, у реки, никого не было. Подождал минут пять, потом вытащил из камыша лодку-душегубку. Спустил на воду. Вслушивался, всматривался, но никто не приходил. После взрыва над селом повисла настороженная тишина. Потом по воде рассыпались огненные искры. Вздрогнул. Огляделся. Над МТС что-то разгоралось, вспыхивая рывками. Очевидно, бензин. Хлопнул далекий выстрел. Пришла холодная, страшная мысль:
«Никто уже сюда не придет. И ждать нечего».
Имя того, кто сюда уже не придет, почему-то не мог произнести даже мысленно. Все не хотел верить. Потом, приходя в себя после первого потрясения, стал представлять, угадывать правду о том, что произошло там. Длинный шнур цел. Убежать Степан Федорович не мог: не успел бы. Значит — на коротком. Но Юрко все же ждал. Ждал чуда. Хотя ждать уже было нечего. А он все переминался с ноги на ногу на топком берегу. Кровью алела перед глазами, растекалась пламенем река.
«Подожду на том берегу», — подумал, обманывая самого себя. Сел в лодку, оттолкнулся и выплыл на алеющий плес.
Снова напрасно ждал за рекой. Бродил по берегу, нервничал, кусал губы. Взошел на холм. Над тем местом, где был гараж, бушевало пламя. Растекаясь, горел бензин, пылали машины. Поодаль вспыхнула хата. Все было ярко освещено огнем. На месте строений дымились развалины. В селе поднялся шум. Ракеты, громко треща, чертили на черном небе ослепительные дуги. Раздавались вопли. Все чаще слышались выстрелы.
Да, никто уже сюда не придет. Он снова остался один. В последний раз посмотрел на село. Повернулся и, втянув голову в плечи, побрел в темноту осенней степи. Длинная неясная тень металась впереди него. Ледяной холод сжимал грудь. Вот и еще одна смерть. И еще одна родная могила, которой уже не забыть никогда в жизни.
Шел маленький, затерянный в огромных степных просторах, без дороги, напрямик. Шел, думая о Степане Федоровиче. Долго думал, представляя себе все, что было там, у белой стены. Представил так четко, словно стоял рядом с ним. И горячая волна восторга, удивления и любви к товарищу захлестнула Юрка. Ведь там было всего два-три метра шнура!
Славной смертью пал на украинской земле уральский рабочий Степан Федорович. И никогда не забудет его Юрко. Ведь погиб он и за его юность, так же страдая и ненавидя, как и он. Не мертвым видится ему Степан Федорович. Нет. Стоит перед глазами живой, веселый. «Есть на свете Москва!» — звучат его бодрые слова. И хотя тяжело Юрку, но уже не так одиноко, он тверже и увереннее идет навстречу ночи. В горькое время началась его юность. Гибнут вокруг родные, друзья, товарищи… Но все же гремит, приближается фронт. Дымят заводы Урала! Есть на свете Москва! И от этого теплее, спокойнее становится у Юрка на душе.
Юрко шел напрямик полями целую ночь.
Проделав километров двадцать на север, на рассвете передохнул в какой-то рощице, около узенького ручейка, съел краюху хлеба с салом, заботливо положенную в карман матерью, и, повернув вдоль ручья по долине, направился на северо-запад. Осенняя степь вокруг пуста и безлюдна. Села остаются где-то в стороне, за буераками и рощами, одетыми в первый нежный багрянец. Места эти были Юрку знакомы. Пройдя еще километров пятнадцать и никого не встретив, он круто свернул вправо и смело вышел на дорогу около самой Гончаровки.
Гончаровка — большое село, районный центр — раскинулось по долине, вдоль старой широкой дороги, одним краем упираясь в густой лиственный лес.
Юрко вошел в село именно отсюда. Не успел пройти мимо крайнего двора, как услышал грозное, властное:
— Эй ты, стой!
Низенький, коренастый полицай с большими рыжими усами отделился от плетня и зашагал прямо на Юрка, держа винтовку наготове.
Юноша повернул голову и невольно вздрогнул. Не от страха. Встречи с полицией он ожидал в любую минуту.
«Он! Тот самый! Те же рыжие усы, которые трудно забыть! Узнает или не узнает? — думал лихорадочно. — Выхватить пистолет и…»
Однако пистолет остался в кармане. Вместо этого решительно пошел навстречу полицаю и, не дав ему опомниться и спросить что-нибудь, твердо приказал:
— Веди меня к пану Колосюку! Немедленно!
