(1) Энний, {24} описывая и рассказывая в седьмой книге "Анналов" с изяществом и знанием дела историю Геминия Сервилия, {25} человека благородного, [изложил также], каким умом, какой обходительностью, какой верностью, какой сдержанностью в речах, каким знанием древностей, а также старинных и современных обычаев, какой твердостью в сохранении тайны, какими, наконец, средствами и утешениями для облегчения {26} тягот жизни подобает обладать другу человека, превосходящего его по происхождению и положению в обществе. (2) Что касается меня, то я считаю эти стихи достойными не менее усердного и частого упоминания, чем наставления философов об обязанностях. (3) К тому же столь досточтим в этих стихах отзвук древности, очарование столь беспримесно и до того далеко от всякого притворства, что, по моему мнению, [словам этим] следует повиноваться, придерживаться их и соблюдать как древние и священные законы дружбы. (4) По этой причине я счел необходимым их записать [на тот случай], если кто-нибудь сразу же захочет [с ними ознакомиться]:
{24 Квинт Энний — см. комм. к Noct. Att., I, 22,16.}
{25 Не вполне понятно, какой именно Сервилий Геминий здесь упомянут. Большинство исследователей склоняется к тому, что речь в данном случае идет о консуле 217 г. до н. э., убитом в битве при Каннах, хотя известен еще Публий Сервилий — консул 252 и 248 гг. до н. э.}
{26 Minuendas (для облегчения) появляется только в позднейших кодексах XV в. (ср. аналогичное выражение: Cic. De fin., 1, 51); рукописи дают в основном muniendas (для укрепления).}
Вымолвив так, он зовет того, с кем часто охотно
Стол свой, и речи свои, и дела любезно делил он
Всякий раз, когда был утомлен, когда дня проводил он
Большую часть в совещаньях о высших делах государства
Или в сенате святом, иль на форуме шумном, широком,
С кем он смело мог говорить о большом и о малом,
И пошутить, и излить хорошее или худое.
Все, что поведать хотел, доверять ему мог без опаски,
Вместе, вдвоем, иль на людях с ним любил пребывать он,
Ибо того никаким рассуждением разум недобрый
Не убедил, чтоб он поступил несерьезно иль дурно.
Верный то был человек, ученый, в речи искусный,
Тем, что имеет, довольный, блаженный, приятный и умный.
Был в обращеньи хорош и скуп на слова: говорил он
К месту всегда; знал он много о том, что в веках отошедших
Люди свершили, и знал старинные, новые нравы,
Также законы богов и древних людей. Осторожный,
Мог если нужно сказать, и мог умолчать, если нужно.
Между сражений его призывает Сервилий. {27}
{27 Ann., v. 234 Vahlen = v. 268 Skutsch. Перевод С. А. Ошерова. Текст местами сильно испорчен, так что перевод передает только общий смысл.}
(5) Как утверждают, Луций Элий Стилон {28} имел обыкновение говорить, что Квинт Энний написал это о самом себе и описание это сделано на основе нравов и характера самого Квинта Энния. {29}
{28 Луций Элий Стилон Преконин — см. комм. к Noct. Att., I, 18,1.}
{29 Fr. 51 Fun.}
Глава 5
Речь философа Тавра о способе и путях перенесения боли согласно доктрине стоиков
(1) Когда мы с философом Тавром {30} направлялись в Дельфы на Пифийские игры, чтобы увидеть собрание почти всей Греции, то во время этого путешествия мы прибыли в Лебадею {31} - старинный город в земле Беотии. Там Тавру сообщили, что один его друг, видный философ стоического направления, прикован к постели тяжким недугом. (2) Тогда, прервав свой путь, ибо вообще-то ему следовало двигаться быстрее, и покинув повозки, он поспешно отправился увидеть [больного]; мы же по привычке последовали за ним туда, куда он направлялся. И, войдя в дом, где находился больной, мы увидели человека, страдающего болями и спазмами кишечника, что греки называют κόλον, и одновременно - сильной лихорадкой. Он издавал сдавленные стоны и вздохи, а из груди его вырывалось затрудненное дыхание, свидетельствующее не столько о боли, сколько о сражении с болью.
{30 Кальвизий Тавр — см. комм. к Noct. Att., I, 9, 8. Присутствие Тавра на Пифийских играх подтверждается найденной в Дельфах надписью (Syll.3, 868А).}
{31 Лебадея (совр. Ливадия) — город на западе Беотии, религиозный центр с оракулом Трофония.}
(3) После того как Тавр позвал врачей и побеседовал с ними о лечении, которое надлежит применить, он укрепил [своего товарища] в сохранении терпения, приведя в пример его же собственную выдержку, которую в нем наблюдал. Когда мы вышли из дома и направились к повозкам и спутникам, Тавр сказал: "Вы видели, конечно, зрелище не самое приятное, однако же полезное для познания - встретившихся и сражающихся философа и боль. Сила и природа болезни совершали то, что им свойственно - мучение и разлад членов [тела], а разум и природа души действовали в противоположенном направлении, что также им свойственно: он твердо переносил, сдерживал и ограничивал внутри себя приступы сильной боли. Никаких воплей, никаких плачей, никаких других не красящих его звуков он не издавал; только, как вы видели, [такие звуки], которые свидетельствовали о сражении добродетели и тела за обладание человеком".
