(4) Тогда один молодой человек из учеников Тавра, не лишенный познаний в области философии, сказал: "Если острота боли {32} столь сильна, что она борется против воли и решения души, вынуждая человека, вопреки его желанию, стенать и признавать злом свирепствующую болезнь, почему же тогда у стоиков боль называется "безразличное", а не "зло"? {33} И почему, далее, приверженец стоической философии может быть чем-то принуждаем или почему боль [может его к чему-либо] принудить, тогда как стоики имеют обыкновение говорить, что боль ни к чему не принуждает и что мудреца невозможно ни к чему принудить?"
{32 Acerbitas doloris (острота боли) — общепринятая конъектура Крамера, рукописное чтение — corporis (тела) — не дает удовлетворительного смысла.}
{33 Об этих ключевых понятиях стоической философии см.: Noct. Att., I, 2, 8—12; II, 7, 19; IX, 5, 5 и соответствующий комментарий.}
(5) На это Тавр, уже с повеселевшим лицом - казалось, что соблазн этого вопроса ему приятен, - сказал: "Если бы этот наш друг чувствовал себя лучше, то отстоял бы подобные вынужденные стоны от превратного толкования и, как я думаю, решил бы для тебя этот вопрос; я же, как ты знаешь, во многом не согласен со стоиками или, лучше сказать, со Стоей. Ведь они часто противоречат и сами себе, и нам, {34} как показано в книге, которую мы по этому вопросу сочинили. {35} (6) Однако, чтобы тебе угодить, я скажу, как говорится, менее учено, но более ясно. Будь здесь кто-либо из стоиков, он, полагаю, не преминул бы все это изложить с большим числом отступлений и более замысловато. Ты же, я думаю, знаешь это старое и весьма известное выражение:
{34 То есть перипатетикам, к которым, как указывает Геллий (Noct. Att., VII, 14, 5), принадлежал сам Тавр.}
{35 Скорее всего, основным источником для написания данной главы и послужила книга «Περὶ τη̃ς α̉νάθειας τω̃ν Στοικω̃ν».}
α̉μαθεστερόν πως ει̉πὲ και σαφέστερον λέγε
(Скажи же не столь учено и выражайся яснее)". {36}
{36 Aristoph. Ranae, 1445. Геллием добавлен второй глагол λέγε, отсутствующий у Аристофана.}
Затем он стал следующим образом рассуждать о боли и стонах недужного стоика. (7) "Природа всех вещей, - сказал он, - которая нас породила, внушила и привила нам в те самые минуты, когда мы родились, любовь и привязанность по отношению к самим себе до такой степени, что для нас практически нет ничего столь дорогого и важного, как мы сами, и она, природа, решила, что это есть основание сохранения непрерывности человеческого рода, когда каждый из нас с момента появления на свет изначально приобретает чувства и привязанности, которые древними философами были названы τά πρώτα κατά φύσιν (первейшие свойства по природе), что [означает] радоваться тому, что хорошо для собственного тела, и избегать всяческих неудобств. Затем, по мере взросления, из своих собственных начал (ex suis seminibus) возникает разум, [а вместе с ним] и расчет при принятии решений, и рассмотрение истинной честности и полезности; более тонкое и основательное различение благ и противоположного им>. {37} Так и достоинство добродетели появилось прежде всего прочего и отделилось от [понятия] прекрасного, а какое-либо внешнее препятствие, которое могло бы помешать обладать им, заслужило презрение; ведь было решено, что нет иного истинного непосредственного блага, кроме достоинства, и нет никакого иного зла, кроме позора. Все прочее, находящееся посередине [между этими крайностями], как принято считать, не является ни достойным, ни позорным, ни хорошим, ни дурным. Однако [среди этих нейтральных категорий] были выделены и отделены друг от друга предпочитаемые (productiones) и не предпочитаемые (relationes), которые сами [стоики] называют προηγμένα и α̉ποπροηγμένα. {38} Вот почему наслаждение и боль - в том смысле, насколько это простирается до тех пределов, в которых жизнь можно считать блаженной и счастливой, - остаются в области срединной [между ними], и про них принято думать, что они не относятся ни к [категории] доброго, ни к категории дурного. (8) Однако в силу того, что своими первыми чувствами - болью и наслаждением - только что родившийся человек был наполнен до правоспособного и разумного возраста, а также благодаря тому, что [он] по природе своей склонен к наслаждению, а от боли, как от злейшего врага, бежит и прячется, разум, возникший позже, едва ли может вырвать с корнем и погасить эти изначально и глубоко внедрившиеся привязанности. Однако же разум постоянно с ними сражается и, если они усиливаются, угнетает их, подавляет и заставляет себе подчиняться и повиноваться. (9) Итак, вы видели философа, опирающегося на решение своего разума тогда, когда он боролся с силой болезни и приступами боли, ни в чем не уступающего, ничем не обнаруживающего [свое состояние], как обыкновенно поступают многие страждущие, которые громко сетуют и жалуются и называют себя бедными и несчастными. Он же издавал только сильные вздохи - знаки и проявления того, что он не побежден и не угнетен болью, а стремится ее побороть и одолеть.
