Обрывки сложились в слова: «Дорогой Мадс. В тот момент, когда ты это прочитаешь». Дальше он дописать не успел, незаконченная фраза выглядела слишком тревожно, как будто Хью собрался сделать с собой… Мадс не стал додумывать эту мысль и раскрыл молескин, случайно перевернул его вверх ногами и из конверта на форзаце посыпались фотографии. Его собственные фото, несколько штук… как они здесь оказались. На обратной стороне маминым почерком было подписано «для Хью» и значилась дата, когда было сделано фото. Там были и другие фотографии, вызвавшие у него противоречивые чувства: Хью, такой, как сейчас, тревожный и затравленный, хмуро косящийся в камеру на фоне прудика и полуразрушенных мостков. Хью дома, в библиотеке, с отцом и собакой. Хью с книгой на веранде, все с той же собакой, доверчиво лижущей его пальцы. Маленький Хью, его сестричка, Ларс и отчего-то сердитый Мадс. И совершенно неожиданный Хью, лет на пять или семь моложе, с друзьями в баре, сидит и улыбается, приподнимая бокал. Мадс недоверчиво потер пальцем его лицо на фото, желая убедиться, что ему не кажется, это и правда Хью, а не его брат. Но были и другие фотографии – например, Хью на центральной улице города, рядом какая-то девушка с гитарой, несколько парней и на заднем плане – полицейские, внимательно поглядывающие в их сторону. И, как решающий удар, Хью на фестивале электронной музыки, который проходил пять лет назад. Огромное поле, потрясающая сцена вдалеке и Хью, весело размахивающий кепкой. Несколько ночных, нечетких фото с всполохами огней и фейерверков, Хью в разноцветной майке и небрежно накинутой толстовке что-то кричит, вокруг сотни тысяч людей. И просто потрясающее фото на склоне холма, Хью в одних длинных шортах сидит на траве и просто улыбается, закатное солнце ласково гладит его по голым плечам. Это был именно фестиваль, невозможно было ошибиться, потому что Мадс в тот год тоже был там – разумеется, со своими друзьями. В тот год мероприятие собрало больше полумиллиона человек, и даже Мадс под конец устал от громкой музыки и света прожекторов, устал видеть и чувствовать вокруг себя толпы людей. Как жаль, что они не встретились там, подумалось ему, потому что вот этого – худощавого, растрепанного, но беззаботного омегу хотелось сразу же взять, усадить к себе на плечи и веселиться вместе с ним.
Это все было настолько ненормальным, настолько неестественным для того омеги, который не мог даже элементарно поздороваться, что Мадс отложил в сторону чудесную фотографию. Либо Хью врал – врал напрочь во всем, изображая синий чулок ради непонятных целей, либо… Мадс отложил в сторону фотографии и принялся листать страницы молескина, надеясь найти там ответ.
Ответа напрямую он не нашел, но все гораздо хуже, чем он мог себе представить. Ощущение было таким, будто он сладко спал, а в рот тем временем забралась огромная склизкая жаба и теперь душила его изнутри. Это был личный дневник Хью, начатый не так давно, с месяц тому назад, точно не первый из серии его дневников, но последний. На его страницах Хью не говорил ничего о том, что именно произошло между фестивалем и прудиком, но отголосок события чувствовался неизменно, его контур проступал неизменно, обрастая все новыми чертами. Что это было? Побои? Изнасилование? Неужели ему пришлось пойти на аборт или, что хуже, родить ребенка, отказаться от него и отдать его на усыновление другим людям? Мадс тихо взвыл, представив полную горя и душераздирающего ужаса сцену. Он попытался прийти в себя, ведь от Хью всегда пахло по-особенному, как пахнут только омеги, которые еще ни с кем не вязались, но вдруг современная медицина могла оказать чудеса? Нет, это было несерьезным. Мадс вытряхнул из головы мелодраматичный бред и принялся читать дальше, от упоминаний о самом себе уголки его губ неизменно вздрагивали, узнавать нечто новое о себе было невыносимо стыдно, ведь он не был таким, каким видел его Хью, вовсе не был, нет.
«… я видел мрачное обещание разобраться в его глазах. Я должен воспользоваться его предложением тихо разойтись, не привлекая внимание прессы. Сегодня же я возьму билет, покину дом до полудня и не стану более сдерживать ММ рефлексом ответственности и вины».
Это было последней записью, которую Хью сделал несколько часов назад, похоже, что сразу после того, как проснулся. О каком билете шла речь? Неужели этот ненормальный, нездоровый омега собрался бежать домой – в свое тихое болотце, к обвалившимся бетонным мосткам и бесконечным книгам? Неужели он решил сдаться и провести остаток жизни в медленном созерцании своей сломанной жизни?
