Я наблюдал за Варламом какое-то время, ненавязчиво втянул его в переписку. Он не сопротивлялся, потому что, когда дело касалось науки, Варлам слеп, ему неважно, на кого выливать размышления, он делал это с ненормальной жадностью. Я предлагал ему тезис – наживку, и Варлам с готовностью ее заглатывал, петляя впотьмах теории, о которой знал так мало. Разумеется, я не мог и не хотел наживаться на его размышлениях, к тому же Варлам пробовал почву, но не вгрызался в нее, для полезных и основательных заявлений у него было слишком мало исходных данных. Я заставлял его писать от руки, потому что окружающий мир все еще казался враждебным. Я помню горы исписанных листов, его прыгающий почерк – от ровного и размашистого до спотыкающегося и обрывистого – и блестящую силу мысли, буквально выпирающую из текста. Я быстро понял, что он болен; к тому же я, конечно, знал его историю. Наследственные душевные расстройства интересовали меня больше, нежели приобретенные в результате травмы или по другим причинам. Варлам становился идеальным преемником в моих глазах, пускай я и не был уверен, что смогу его контролировать. Душа моя, я не мог справиться с тобой, а здесь – кристальное безумие, прослеживающееся пока только между строк его размышлений, но я понимал, что с годами его состояние ухудшится. Все же эти письма… Я видел в них отголоски тебя, потому что ты верила, что человек лишь тогда хорош в своем деле, когда бесконтрольно и несдержанно в него влюблен.
Я никому не доверял и не хотел доверять, но должен был рискнуть из-за Варлама. Прежде чем рискнуть, ясное дело, я нашпиговал Варлама иголочками, которые, если потянуть, больно впивались во внутренности. Преданность строится на доверии, а еще – на правильных рычагах давления. У Варлама она основывалась на нескольких факторах. Во-первых, человеческая благодарность иногда и правда не знает границ. Без меня Варлам не вылез бы из-за Стены, и он это знает. Еще он знает, что я с легкостью могу отправить его обратно. Во-вторых, в Городе мы подобрали ему лечение, благодаря терапии и медикаментам он почти подконтролен, хотя, как я и предвидел, за годы работы психоз прогрессировал. Побочки тоже имеются, под лекарствами Варлам вялый, мы поигрываем с дозировками и препаратами, чтобы не довести его до амебного состояния, но и не перегреть. С одним я не могу бороться: перед Аукционом он всегда бросает лекарства. Каждый раз одно и то же: мертвые ассистенты, порченая аппаратура, голодные обмороки и бред, галлюцинации. Я против. Мне не нужно, чтобы Варлам прогорел как спичка, другого мне не найти, я слишком устал, да и нет на это времени, мне сто четвертый год, мое тело уже недолго сможет переваривать новые души. Варлам нужен мне – и кто я такой, чтобы удерживать гениальный разум?
Тебе не стоит ревновать. У тебя был не просто талант, ты тоже была гением. Всю свою жизнь я удивительным образом нахожу людей, подобных тебе и Варламу, я окружил себя ими. Я надеюсь, подобное к подобному. Признаюсь, раньше я думал, что Даниил – досадное исключение, приложение к тебе или твоя прихоть. Душа моя, сам не верю, что говорю, но я допускаю, что мог ошибаться. Столько лет морочить головы Кварталам, сидеть на троне не де-юре, но де-факто – для этого одного таланта маловато. А как он извратился, чтобы добраться до меня? Месть – тоже непризнанное искусство.
Пересаживаемые души добавляют Варламу эмпатичности, я не уверен, что он на нее способен сам по себе. В нем нет жалости и сочувствия к экземплярам, это ли не успех для ученого? Я не буду врать, душа моя, я стопорился из-за тебя, любовь к тебе мутила восприятие, мешала концентрироваться, и я, как любой заботливый родитель, не хочу, чтобы мое детище страдало от тех же ошибок моих последователей. Варлама не заботит ничего, кроме Умницы-616.
