В тот час в груди Алтынсэс поселился гнев: почему среди них нет лекаря, знахаря, травника, который бы помог? Который знал бы, как остановить кровь? Как зашептать боль? Отваром какой травы напоить рыдающих женщин?
Она с надеждой смотрела на пожилых, с надеждой — на молодых мужчин, но никто не бросился к погибшему юноше, никто его не спас. Ее ровесница стала вдовой, потому что у них не было ведуна.
В тот же вечер, когда на кочевье еще не бросили голосить, Алтынсэс обошла старух и задала свои первые вопросы. Запоминала: при болезнях живота пьют отвар белой травы лабазника, при головных болях — отвар крапивы с крупными листьями, при больных суставах — кипятят березовую кору…
На следующий день, забыв про приличье, не послушав мужа, она направила коня с кочевья. Она была богата, она была молода, у нее пока не было детей — учиться ей. Перво-наперво направила коня в Аксаит, где жила старуха-травница, которую считали ведьмой-албасты.
Потом в жизни Алтынсэс было много дорог.
Она говорила с повитухами, костоправами и травниками из аулов от Ика до Ая. Она искала настоящих святых — аулий. Не чуралась гадалок. Больше того, ходила с толмачом к женщине-фельдшеру из большого русского села. Та училась в Казани и долго и азартно рассказывала Алтынсэс о тифе и воспалении легких, о детских и женских болезнях.
Она узнала, что многие хвори приходят из-за страха. Она научилась жечь бумагу и топить воск, чтобы узнать его причину. Она прогоняла зубных червей с помощью белены, она ставила пиявок и выпускала дурную кровь, она предсказывала скорую смерть по биению пульса. Она заговаривала болезни специальными словами и молитвами и выдувала их особым дыханием.
Особенно билась за младенцев. Мазала их лбы порохом, привозила амулеты со словами из Корана, «продавала» детей соседям, относила их в многодетные семьи, чтобы не углядели шайтаны.
Ее дом всегда был полон удивительных склянок и горшков: чистотел и сливочное масло, медвежье сало, томленые в печи травы. Кажется, сама живая и мертвая вода.
Кто-то звал Алтынсэс безбожицей, кто-то благодарно кланялся до самой ее смерти, а у ее мужа сводило скулы от того, что к его нарядной жене шли пускать кровь и обсуждать гнойники. Но попробовал бы он остановить Алтынсэс!
Бились о колени травы одного кочевья за другим. Яркий платок прикрывал седину. Ее ровесницы качали на руках первых внуков.
В то лето на крепыша Касима, который вздумал играть в охоту и один ушел в лес, напал отбившийся от стаи волк. Когда мальчика принесли в ее белую юрту, Алтынсэс промыла и перевязала раны, наложила липовые лубки, а самое главное — прогнала ужас из его сердца. Пусть вырастет батыром!
Мир цвел, ветер пах медом и кумысом, над степью летел тысячелетний заговор против страха:
По пустой улице к дому муллы Агзама и Рабиги-абыстай неслось пламя.
Зайнаб, которой было велено просушить зимнюю одежду, замерла за плетнем с огромным отцовым тулупом в руках. Пламя как есть! Нежное, алое, быстрое, стремящееся к небу! Что было делать? В извечном своем любопытстве отбросила тулуп, пошла навстречу огню.
Потом говорили, что Алтынбика-апай проснулась и, не найдя Алтынай, обежала весь аул. Стучала в двери, кричала, ругалась… будто чуяла что. Да еще была в первой подвернувшейся одежде — красном платье дочери и расшитом еляне.
Зайнаб сперва не признала матери Алтынай. Та была вечно хворая, тихая, стоящее озеро да и только, а сейчас обернулась в Насиму-апай, или крикливую мать Гайши, или в любую другую мать-медведицу. Платок сбился, волосы − седина и выцветшее золото − спутались, щеки некрасиво осели, у рта легли тяжелые складки. Неужели Алтынай в свой черед состарится так же? Дивная штука человеческая кровь.
Зайнаб ввела Алтынбику-апай в дом, не стесняясь. Семья муллы жила скромно: тот же урындык, те же сундуки, те же подушки и перины, что у других жителей аула (только полка с книгами выдавала, что здесь жил хазрат). Однако дом старшины был немногим лучше: после смерти Алтынсэс-иней ее дочь и внучка проигрывали битву с грязью и пылью. И пускай у них водились диковинные вещи с ярмарки в Аксаите, пускай всегда было вдоволь калачей и пряников, гостить там было не слишком приятно.
Алтынбика-апай присела на урындык и почти сразу повалилась без сил. Зайнаб едва успела подложить ей ястычок. Потом сидела рядом, слушала, дышит ли.
Очнулись обе, когда соседи привели к ним старшину Муффазара. Он пока мало изменился: тот же широкий разворот плеч, тот же уверенный голос. Разве что между бровей легла жесткая, не сходящая ни на миг морщина.
Алтынбика-апай вцепилась в руку Зайнаб, зашептала «Спасибо, спасибо, кызым» − и только поэтому девочка последовала за ней, только поэтому ушла со двора. Отец, мать, брат, Касим − все просили этого не делать.