Зайнаб своими глазами видела, как старшина вбежал в свой дом, как объявил соседям: «Сама сбиралась!», как рванул к летней кухне. Там он топором разрубил дверь и вытолкал на воздух тощего мальчишку.
− Где Алтынай? Что ты видел, проклятый?
− Идите к мулле! Сын его забрал Алтынай! С ним уехала… Замуж звал… − зачастил Сашка.
− Так Закир-агай с атаем в мечети! Лестницу приколачивают, − не смолчала Зайнаб.
− Совсем мальчик плохой стал, − прошептала Салима-енге.
− Пойдем, спросим, муж мой… Бога ради… − попросила Алтынбика-апай. Все еще нарядная, как на свадьбе.
У Зайнаб предательски застучало сердце: тук-тук, тук-тук. Она-то знала, как Алтынай любит послушать про Закира и про его уфимское житье. Думала, подруге про город и шакирдов из богатых семей интересно, а оно вон что.
Забыла все материны наставленья, подбежала к летней кухне:
− Сашка, неужто правда? Почто позоришь брата?
− Чтоб мне пусто было, − Сашка путался, переходил на русский язык.
Ох, вроде не лгал. И когда, как успел Закир-агай?
− Муффазар-зуратай, и его давайте возьмем!
− И не страшно вам? Где он, там беда, − забеспокоилась Салима-енге.
− Возьмем-возьмем, − грозно объявил старшина. − Выбирайся, паскудыш!
Зайнаб побежала к мечети первой.
Закир места себе не находил из-за смерти Нэркэс. Молчал, мыкался по аулу, исхудал больше, чем за зиму в Уфе. Только после лета на приисках был тоньше и темней лицом. Семья все видела: отец находил Закиру дела, отвлекал, мать подкладывала куски повкуснее, Зайнаб глядела не с жалостью, с тоской.
С годами различий у Закира с сестрой становилось все больше, а ведь когда-то они были близки, как «алиф» и «ба». Росли не на сказках, а на историях про медресе Самарканда и Бухары. Обсуждали, увидят ли настоящие библиотеки и обсерватории. Знали цену книгам, молчанью и похвале отца.
Но надежды Зайнаб жили здесь, с ней, а Закир приезжал из Уфы серый и вымотанный. Говорить с сестрой про настоящую жизнь почему-то не получалось, и он рассказывал про уфимские дома — беленые шкатулки, про парки — прирученные леса, про дорогу домой меж дерев-великанов и мелких живописных рек.
Как-то так вышло, что все про него знала только Нэркэс, спасти его могла только Нэркэс. В этой девочке, тонкой, балованной, капризной, огня была на них двоих. Захоти она − и он останется в ауле. Захоти она − никто не задаст вопроса, не посмотрит косо. Ему отступить было нельзя, им можно.
Нэркэс улыбалась ему на вечерних гуляньях, била лихую дробь в танце, бойко перешучивалась с парнями и девушками − и вставала за него против всего света.
Против жрущей тоски по дому, семье и друзьям. Против вечной жизни-борьбы: лишь лучших шакирдов позовут быть муллой или оставят в медресе. Чтобы встать в их ряд, нужно было сжигать на лучине вечера, а то и ночи своей одной-единственной юности. Против бедности, к которой невозможно было привыкнуть. В ауле семья муллы жила вполне достойно, но Уфа требовала совсем других денег.
Сам бы он бы никогда не сказал отцу, не сказал Зайнаб: хватит, мне не надо уфимского ученья, не такой ценой. Бился бы, пока не остановится сердце, пока не упадет без сил. Нэркэс − могла.
Дружба отца с Миргали-агаем и их детское обручение с Нэркэс было его благословением. Ведь на ее месте могла быть другая девчонка. Та, что никогда не повышает голоса, не капризничает, не знает себе цену. Слабая.
Про Нэркэс все было понятно уже в семь. Это Закиру кусать ее ухо было смешно, волнительно, неловко, а она ни капли не стеснялась. Тонкий приподнятый носик, темные глаза − переспелые вишни, довольная улыбка… Серег еще не было, а жених уже был! Махала ему потом при каждой встрече, объявляла подружкам «Мой жених», девочки одобрительно кивали, подражая мамам и бабушкам.
Выросла в хорошенькую и бойкую − про нее было приятно рассказывать приятелям в медресе. Яростно хотела богато жить и не стеснялась говорить об этом. Бывало, отец или Зайнаб отводили взгляды, когда Нэркэс хвастала покупками или обсуждала чей-то дом, а Закир только посмеивался. Их чудной книжной семейке не помешает побольше земли, побольше огня.
В это лето Закир окунулся, как в забытье. Не прочитал и не написал ни строчки, днем брался за самую тяжелую работу, вечерами ходил на гулянья — и старался не кривить лица, когда его звали хальфа Закир.
Это было лучшее лето в его жизни. Высокие костры летними ночами. Взлетающие в звездное небо качели. Тоненькая талия Нэркэс, пойманная во время игры в жмурки. Ее рука в его руке. Быстрый поцелуй, пока никто не видит. Сердце билось быстрее, не хотелось спать и есть, в жизни была опора.
А потом Нэркэс убили.
Новая мечеть в ауле появилась при нынешнем мулле. Весь гушр за несколько лет, весь хаир на Уразу, все подношения к Курбан-байраму пошли на эту небольшую беленую постройку.
Сюда собирались молиться мужчины, сюда сбегались учиться мальчишки. Девочек Рабига-абыстай, понятно, учила дома. Но Зайнаб бывала в мечети: носила отцу обед, помогала с уборкой, заглядывала в окно во время уроков, держала в руках каждую книгу. Обожала мечеть пустой и ничего в ней не боялась.