Я внимательно посмотрел на стоявшего передо мной купца. Несомненно, дукарские наемники таскали с собой его ради выкупа. Что за купцы-авантюристы такие и под каким флагом, а главное, каким товаром зарабатывают себе на хлебушек с икоркой? После уточню при случае.
— Рад был служить достойному человеку. Прошу вас занять место в колонне. Позже я бы хотел получить у вас кое-какую информацию о положении дел в ущелье Рока.
Сказано было достаточно громко, чтобы пленные поняли: они не представляют для нас ценности в качестве источника информации. Зигфрид удалился с островка после изящного полупоклона.
На клочке голой земли поверх подстеленных плащей возвышалась гора трофеев. Похоже, каждый наемник нес по ружью и паре пистолетов, а также сабли, топорики, кинжалы и разную амуницию. Штыков я почему-то не увидел. Интересно, а засапожники да разные хитрые приблуды для скрытого ношения ребята у них собрали?
Груда трофеев еще раз подтверждала догадку, что наемники мне попались тертые. К вопросу оснащения подошли с умом и тугим кошельком, чего у новичков и неудачников обычно не наблюдается. Основу огневой мощи отряда составляли плежские реплики казнозарядных штуцеров Марксмана. Насколько я мог судить, линейка марксмановских ружей здесь и сейчас выступала аналогом автомата Калашникова по простоте, надежности и высоким боевым характеристикам. Порадовала глаз пара превосходных револьверных скорострелок с полными «бандольеро». Среди прочих образцов нашелся брат-близнец Акинфова ружья. Больше прочих меня заинтересовали ручная мортира и две двудульные вертикалки внушительного калибра. Ручной гранатомет — отличный трофей. Да и дробовики, если вспомнить «зоопарк» на службе наших врагов, вполне к месту. В ближнем бою часто именно картечь решает, кому по земле ходить, а кому в ней лежать. Надо учесть!
На второй взгляд, в куче трофеев выходило больше чем по одному ружью на брата, даже если погонщиков зачислить в отряд. Побросали как попало — где ствол, а где приклад закрыт амуницией, и не сосчитать сразу. И что мне теперь с ними делать? Не с железяками, а с людьми, конечно.
— Буяну, колонне — отбой. Пятиминутный отдых, — бросил Акинфу, забыв, что единственный на весь табор хронометр у меня в браслете.
Повернул голову, уловив боковым зрением искры ненависти в зеленых глазах раненого. Четко осознал: этот человек опасен, нельзя оставлять его в живых! Но что-то мешало убить его прямо сейчас.
— Кто стрелял?
— Тот негодяй, — Евгений указал движением головы в сторону горбуна, чью правую руку перетягивал тряпицей рыжий наемник. — Я подозреваю, он подбивал прочих к сопротивлению…
Видно, кто-то подстраховал заигравшегося в благородство командира. Привык, значит, парень к пулям над головой. Голос не дрожит, в глазах озорные бесенята скачут, сам весь «на шарнирах» от бескровной победы. Плохо, очень плохо.
— Молчун, — я слегка понизил голос. — Этого, как закончат бинтовать, обыскать, крепко связать руки и мешок на голову. Найдешь магические вещицы — мне.
— Будет сделано, господин лейтенант.
Н-да, барон-знаменосец, ваши рыцарские замашки, не приведи господь, однажды усадят меня сочинять мадам Беловой похоронку. Надо было подпустить этих псов войны на верный выстрел, распределить цели и дать залп. Затем проконтролировать штыками, трупы обобрать и отправить в трясину, хабар и куланов — в обоз, и марш-марш вперед. Честное слово, я бы так и поступил со спокойной душой — невиновные здесь не ходят. Нет, не так. Я бы непременно пленного взял. Допросил бы и вонючую жижу хлебать спровадил.
К концу потока сознания чувствительно уколола совесть. Словно эти люди были невиновны, словно они лишь по чьей-то злой воле оказались по другую сторону баррикад.
— Кто господину подофицеру жизнь спас? — Я нарочно поставил вопрос таким образом, чтобы убить несколько зайцев сразу: сделать Евгению внушение, отметить отличившегося и завиноватить наемников. Если эти отморозки способны понять разницу между попыткой убийства первого встречного и подофицера Армии Освобождения.
— Рекрут Аристарх, — доложил Петр-Молчун.
— Молодец, Аристарх, так держать — и быть тебе мастером.
— Рад стараться, ваше благородие!
Все молодцы, не только Аристарх. И бдительности не теряли — стволы смотрели в нужную сторону, никто никому сектор обстрела не загораживал. Может, дукары помышляли о глупостях, да только шансов у них при такой опеке не предвиделось. Я же прислушался к себе — то, что я принял за ропот совести, на самом деле оказалось чем-то много большим, словно на меня снизошла частица сверхъестественного блага, любви и правды. Отчего ощущение ущербности моих размышлений о том, «как бы я лихо уничтожил этих людей», стало невыносимо жгучим.
