Август, воскресенье, вечер полностью

Но однажды по саду пронесся еле уловимый хрустальный звон и тонкий аромат, а наш герой с удивлением обнаружил на себе белые, похожие на колокольчики цветы. Они были прекрасны, но сильно досаждали другим растениям. И те, чернея от зависти, шипели:

— Ничего, просто наше время еще не пришло. Розы и шиповник цветут чуть позже, и мы тебя еще загасим.

— А малина созревает в конце лета, и от меня будет больше пользы.

Они глумились и глушили мелкого выскочку, но он упрямо держался корнями за землю.

Время шло, но его соседи не цвели и не давали ягод. Все они оказались обычным чертополохом и к октябрю зачахли.

Миновала зима, наступил новый апрель. Наш герой открыл глаза и снова устремился к солнцу. Но теперь возле него росли лишь подобные ему растения — невысокие, но спокойные и добрые, источающие волшебный аромат.

Он не знал тогда, да так никогда и не узнал, что назывался ландышем и, при желании, мог вытеснить всех из своего сада.

Он просто жил, радовался каждому дню и был счастлив'.

На расчерченную клетками бумагу падает капля и оставляет мутный развод. Я шмыгаю носом, стираю слезы и глубоко-глубоко дышу. Это та самая сказка Вани, и главным героем в ней был он сам. Но Инга узнала в ландыше себя, и я, спустя много ночей и дней, тоже в нем себя узнаю.

Вздохнув через всхлип, прикрываю глаза и крепко прижимаю листок к груди.

Завтра все решится. Даже если Ваня не захочет меня знать, я не сдамся. С ним или без него, но я открою этот мир заново и тоже обязательно буду счастлива.

Телефон настойчиво жужжит, беснуется на полу и подползает все ближе к надувному матрасу, но раньше сознания во мне просыпается мандраж. Разлепляю глаза, обнаруживаю себя посреди бледно-зеленой мрачной комнаты и тут же подскакиваю: второе сентября! Предстоящий день вспыхивает в воображении невнятными пугающими образами, и уже настоящая, мощная и неконтролируемая паника бьет кулаком под дых.

Сегодня мы в встретимся с Ваней.

Отбрасываю плед, босиком шлепаю в душ, но вода еще долго не теплеет — зубы стучат, руки дрожат, на их холодной коже проступает фиолетовая сеточка сосудов.

Заворачиваюсь в махровое полотенце, шаркаю на кухню и изо всех сил пытаюсь бодриться — сама готовлю нехитрый завтрак, хотя с сожалением и тоской отмечаю, что в нем не будет полезного смузи и маминых ажурных оладий.

Утренний чай не лезет в глотку, яичница пригорела и отправляется в мусорный мешок. Пробую нанести легкий макияж, но во взгляде из зазеркалья застыл такой кромешный ужас, что меня начинает мутить.

Я опять прибегаю к советам мамы и упрямо, через не могу, тащу себя в прихожую. Надеваю строгую блузку и юбку, аккуратно расправляю складки у пояса, тщательно расчесываю волосы и собираю в высокий хвост.

На улице снова серость и хмарь, бетонные коробки вдалеке исчезли за полосой молочно-белой мглы, и я, отодвинув тяжелую дверцу шкафа, достаю из его недр синюю толстовку с надписью «Суперстерва» и тут же в нее влезаю.

Если Ваня на одной волне со мной, он выкупит иронию и верно считает мой манифест. Если нет… Такого варианта в моей версии событий быть не может!

Я трясу больной головой, вешаю на плечо кожаную сумку и, прикрепив к ключам Ванин брелок — на удачу, — зажмурившись, выхожу за дверь.

Здесь страшит абсолютно все — гулкая лестничная площадка на шесть квартир, лифт со зловеще светящимися кнопками, закатанный в асфальт двор, шлагбаум, шум машин, масштабы зданий. Но я правильно выстроила маршрут и, поглядывая на экран телефона, без опозданий добираюсь до школы. И снова робею: передо мной возвышается четырехэтажное здание с бело-оранжевыми стенами, с частым железным забором и молодыми туями вдоль него.

К воротам тянутся вереницы разновозрастных учеников, к парковке подъезжает желтый автобус и многочисленные автомобили. Я вцепляюсь в ремешок сумки и, преодолев десяток ступеней, смело вхожу в просторный, ярко освещенный холл.