Фиолетовое небо нависает над крышами многоэтажных человейников, по шоссе с грохотом и ревом проносятся машины, от переизбытка цветов, звуков и образов закладывает уши.
Тетя Оля подталкивает меня к тротуару — метров через сто он заканчивается шлагбаумом, а за ним простирается полупустая парковка и трехподъездный кирпичный дом исполинских размеров. Я врастаю подошвами в асфальт, пробую подсчитать этажи, но солнце нещадно слепит глаза, и на пятнадцатом я сбиваюсь.
Едва за тетей Олей закрывается дверь, и лифт, тяжко охнув, уносит ее вниз по шахте, на меня наваливается звенящая, удушающая тишина. Я оставляю сумку в прихожей и, вжав голову в плечи, осторожно заглядываю в гулкие необжитые помещения — в просторную кухню с новой плитой, стальной раковиной, двухметровым холодильником, стеклянным столом и двумя стульями, в небольшую пустую комнату, оклеенную мятными обоями, в совмещенную с туалетом ванную с душевой кабиной и стиральной машинкой.
Это мой дом на многие годы вперед. Я абсолютно одна… И чувствую себя загнанным в клетку зверем.
Формально я проживаю тут с отцом, зачислена в школу по месту жительства и завтра приступаю к учебе. Вот он, первый день сентября. Время, когда все кардинально изменилось.
Я сажусь на пол рядом с сумкой, раскрываю молнии, рассматриваю остро пахнущие домом вещи и реву — до истерики, до боли в переносице, до невозможности вдохнуть. Заработав головную боль и разбитость, набираю мамин номер и радостно вру, что у меня все отлично. Пишу отцу, что добралась, и в тот же миг из висящей на стене трубки раздается пронзительная трель.
Домофон. Такого чуда техники в Сосновом ни у кого не было.
Но я с ним благополучно справляюсь, и вежливые курьеры, один за другим, вручают мне пакеты с продуктами и одеждой, коробку с надувным матрасом, подушки, плед, полотенца, посуду, микроволновку, утюг и чайник.
Хандра отступает, ко мне возвращается жажда жизни. Полдня распаковываю и распределяю по местам продукты и предметы быта, в нише в прихожей обнаруживаю встроенный шкаф и переселяю в него свое немногочисленное барахло. Расстелив на ламинате полотенце, тщательно утюжу школьные юбку и блузку и определяю их поближе к дверце.
Влезаю в душ, с удовольствием намазываюсь привезенным гелем, сушу волосы новым феном, наполняю чайник водой из бутылки и, взобравшись на кухонный стул, жду щелчка и пялюсь на виды, открывшиеся с двадцатого этажа.
Высота такая, что кружится голова, слабеют колени и хочется отпрянуть, но я двигаюсь ближе к пластиковому подоконнику и приучаю себя терпеть. Бешеный ветер гоняет обрывки серых туч, вскоре небо основательно затягивает, начинается заунывный дождь. Вдали, насколько хватает зрения, я вижу коробки домов, дороги, шпили, трубы, узкую серебряную ленту реки и зеленые островки скверов.
Это и есть непознанный, огромный мир Вани. Он до одури пугает меня.
Я сейчас как вырванный с корнями полевой цветок, выброшенный умирать на бетонную городскую улицу.
Опять душат слезы, одолевает клаустрофобия — несмотря на многие десятки километров мегаполиса за окном. Я давлюсь зеленым чаем и отставляю чашку. Мучительно кашляя, бреду к шкафу, лезу в карман ветровки за теплым камешком с руной, но нащупываю в нем еще кое-что и извлекаю наружу вчетверо сложенный тетрадный листок.
Почерк Вани — красивый и идеально ровный — я узнаю сразу. Не иначе, Инга, прощаясь, незаметно подсунула это послание мне.
Прислоняюсь к шершавой стене и вслух читаю короткие строчки: