Я тихонько ахаю, но эти двое ведут себя как обычно и больше ни в чем не палятся, и я даю себе зарок в ближайшее время пристать к маме с расспросами. Только уже по телефону…
Двор залит алым густым туманом, небо над крышами, садами и черными вековыми соснами сияет золотистыми сполохами, стремительно темнеет и холодает. Это лето уходит — в запахе скошенной травы и дыме костров. Уходит навсегда.
Я кошусь на перекопанную, обложенную песчаником клумбу, на тихие владения соседей, на пустое крыльцо Волковых и, следом за мамой, выбегаю за забор.
У калитки, привычно растягивая рукава полосатого свитера, стоит растерянная Инга и светло улыбается:
— Пришла пожелать тебе удачи, Лер. Живи, учись, найди друзей и покори столицу. Обязательно отыщи Ваню и передай от меня привет! Я в вас верю, ребята. И… буду скучать. Сильно. Как отсюда до Луны, — она разводит в стороны тонкие руки и шагает ко мне навстречу, и я, зажмурившись, крепко ее обнимаю. Запах детства, солнца и ромашкового луга окутывает с головы до ног, и я торжественно обещаю:
— Я обязательно с ним поговорю и заставлю себя выслушать. И… я тоже буду скучать — от Луны и до неба. Приезжайте с Игорем на следующих каникулах. Я освоюсь и обязательно покажу вам все самые лучшие места!
По салону гуляет кондиционированный сквозняк, аромат освежителя «Елочка» и тихий шепот музыкального исполнителя; мама, не особо скрываясь, ежесекундно вздрагивает и утирает глаза.
— Тома, ну брось! Не рви душу! — уговаривает ее Стас, беспомощно стискивая руль. — Лера не подведет. Я сам в шестнадцать из дома уехал, как видишь, не пропал. Родная, ну, хочешь, мы каждые выходные к ней будем мотаться? — Он с заботой и нежностью гладит маму по волосам, и та кисло улыбается.
В душе что-то пульсирует и горит, но я не знаю названия этой эмоции. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и провожаю взглядом знакомые до каждой трещины домики центральной улицы. Завтра я не пройду мимо них на школьную линейку. И больше не споткнусь о гадкую арматуру на перекрестке.
Несмотря ни на что, я благодарна отцу за поступок и теперь в полной мере осознаю, почему Ваня выбрал бы для обидчиков своей девчонки наказание всегда вести себя по-человечески. Да, страшное прошлое невозможно исправить, но будет круто, если эти запутавшиеся люди больше никому не причинят зла и боли.
Всю неделю я писала отцу сообщения и справлялась о здоровье. Он быстро пошел на поправку: гуляет на костылях по коридору, завтра планирует посетить больничный двор, а после выписки пообещал «зашиться». Новость обнадеживает — трезвым он нравится мне гораздо больше.
Под козырьком единственного в Сосновом супермаркета грустно светится табло моего любимого кофейного автомата, и я отстегиваю ремень безопасности:
— Стас, подожди, пожалуйста! Мам, я хочу кофе в дорогу купить.
Авто послушно тормозит у стоянки, мама, снова изобразив подобие улыбки, просит взять пару стаканчиков и им, и я, нащупав в кармане карту с несметными богатствами, вываливаюсь в прохладный ранний вечер.
На берегу никого — даже самые крутые и отбитые жители Соснового готовятся к началу учебного года, наглаживают парадные сорочки и блузки, спешно меняют устоявшийся за лето распорядок дня… Лишь одинокий фонарь стойко несет свою никому не нужную вахту.
Струйка кофе с шипением заполняет сначала один, потом и другой стаканчик, я в три прыжка отношу их маме и Стасу и возвращаюсь на крыльцо за новой порцией. С замиранием сердца выбираю латте с миндалем и карамелью, ощущаю его успокаивающий аромат, грею ладони о картонные стенки стакана и расслабляю плечи.
В большой неподвижной воде отражаются последние закатные сполохи, в прозрачной глубине неба над ней зарождается синяя ночь с россыпями белых звезд, а где-то на дне упокоились с миром старая замшелая лодка и прежняя я.
Вдалеке, на волшебной поляне, загораются искорки огоньков, эльфы машут мне приклеенными гипсовыми ручками, домик ведьмы загадочно подмигивает уцелевшим стеклом, а притихший локомотив лязгает заржавевшими суставами и просит передать привет большим городам, в которых ему не суждено побывать.
— Ваша королева прощается с вами, будьте вечно счастливы!.. — шепчу я, кусаю губу и запрещаю себе сожалеть.
Это место навсегда во мне — как начало пути, как отдушина, куда я мысленно могу вернуться. Но, если я здесь останусь, оно поглотит меня с головой, утянет в вековой ил, и за мной уже никто не нырнет и не вытащит на поверхность.
В зарослях школьной сирени раздается шорох, отрывистый свист и хриплый шепот:
— Лерка! Ходорова, на пару слов.
Из сгустившихся сумерек проступает высокая, крепкая фигура Рюмина — в черной толстовке и надвинутом на лоб капюшоне, и я застываю на месте. Паники нет, но я остаюсь на освещенном крыльце магазина, а Рюмин, нервно озираясь и смачно затягиваясь сигаретой, не выходит из тени.
— Значит, вот так ты решила, да? — усмехается он, и не разобрать, чего в его тоне больше: сожаления или злости.
— Да, — я не свожу глаз с его лица и, могу поклясться, на секунду его искажает гримаса боли.