— Лер, важно понимать: на дворе был разгар нулевых, а в Сосновом и девяностые еще не думали заканчиваться. В юности Толя Рюмин очень нравился Марине, она так трогательно краснела, подслушивая разговоры нашей компании на набережной. Потом он ушел в армию, через два года демобилизовался и скоропостижно, по залету, женился на Тане. А потом увидел, как расцвела Марина, и словно с ума сошел. Как одержимый ее добивался, заваливал подарками и запугивал, но она упорно и гордо отказывала. Сама посуди: девочка из хорошей семьи, только что закончила школу, впереди маячило поступление в университет, а тут женатый мужик прицепился. Папа твой, Димка, остальные кореша рассудили, что девка просто ломается, и… ну, знаешь, обеспечили другу приятный вечер, — мама хлопает себя по карману в поисках сигарет, но картонная пачка оказывается пустой и, пролетев через всю кухню, падает в мусорный пакет. — Думали замять дело деньгами, но Марина… молчать не стала. В милицию она не пошла — обо всем рассказала Тане и швырнула деньги Толику в лицо. Разразился скандал, но никто не встал на сторону Волковой, и она уехала. С тех пор и до этого мая мы не виделись, хотя она точно бывала здесь еще один раз… Лер, ты только Ванечке ее ничего не говори! Ни к чему вся эта грязь хорошему и светлому мальчишке.
Мама ссылается на усталость и отказывается продолжать тяжелый разговор, и я, заверив, что сама приберусь на кухне, отправляю ее спать. Вручную отмываю посуду, протираю стол, раскрываю холодильник и долго, с умилением, любуюсь купленными ею продуктами, но на душе кромешная темень и скребут кошки.
Вряд ли Ваня знает о том, что его мама стала жертвой настоящего преступления, в котором был замешан и мой папаша. Не знает он и о развернутой в поселке травле, но трагедия, случившаяся еще до его рождения, все равно повлияла на его личность. Тетя Марина воспитала в нем обостренное чувство справедливости, благородство, бесстрашие и честность, и он, несмотря на испытания, с честью проносит их через свою жизнь.
Его пример вдохновляет и меня, и страх перед отмороженными глазами Рюмина, успевший укорениться где-то на задворках сознания, постепенно улетучивается.
Покончив с мытьем тарелок, я тащусь в комнату, падаю на незаправленную кровать и, не моргая, долго гляжу в потолок. На нем вспыхивают флешбэки из недавнего прошлого: мои идиотские выходки в школе и фразы, призванные задеть Ваню, разоренная теплица, разбитая губа Волкова и непроницаемый черный взгляд, испепеляющий меня из-под козырька бейсболки.
Стыд опять обваривает нутро крутым кипятком.
Я сама виновата в том, что мы не с того начали, и даже тысячи моих искренних извинений не помогут это исправить. Ну а если до Вани дойдет слух, что Игнатовна заболела после визита Илюхиной матери, он попросту всех нас проклянет.
Я кручу в руках телефон, проверяю сообщения и список звонков, но Волков так и не дал о себе знать. Одна маленькая ложь, свидетелем которой он стал утром, скорее всего, уже отбросила меня назад, до уровня пустого места, и все, на что я могу рассчитывать в школе — короткий кивок или полный игнор.
Что-то тихонько стукается об оконное стекло, и я невольно вскрикиваю: неужто Рюмин? Мгновенный испуг вытесняется досадой и глухой яростью.
Отдергиваю штору, приоткрываю раму и возмущенно шиплю в темноту:
— Что нужно, придурок? До тебя не все дошло⁈
— Не-а! Может, объяснишь еще раз? — хохотнув, отзывается кто-то, и я едва не брякаюсь на пол от радости и облегчения.
— Ваня! Привет!
— Дело есть. Выходи!
Судя по тону, Волков не обиделся на мою утреннюю попытку его обмануть, и я, набросив домашнюю олимпийку, пошире распахиваю створку окна и вылезаю в сад.
— Круто. Такой романтики в моей жизни еще не было! — Ваня смеется, ждет, когда я отряхну от пыли ладони и прижимает меня к себе. — Привет!
Душные сумерки распадаются на сияющие звездочки и искры, я задыхаюсь от его близости и, чтобы окончательно не лишиться чувств, прибегаю к испытанному приему — поднимаюсь на цыпочки и повисаю на его шее.
В траве стрекочут певчие кузнечики, ночной ветерок запутался в густой листве яблонь, сердца под футболками синхронно отсчитывают ритм. Еще миг, и приветственные объятия превратятся в нечто предосудительное — я отстраняюсь, сконфуженно прочищаю горло и ковыряю землю резиновым носком крокса. Я жажду узнать причину, по которой Ваня здесь, но он просто напоминает:
— Из-за Рюмина мы так и не погуляли. Дома тошно, хоть вой, пойдем искать чудеса!
Справившись с засовом старой калитки, соединяющей наши сады, мы крадемся сквозь заросли сортового крыжовника Брунгильды и, через Ванины ворота, выбираемся на улицу.
На всякий случай оглядываюсь, но поводов для волнения не наблюдается: почти полночь, вокруг ни души, Илюха, несмотря на его крутизну и непререкаемый авторитет, старается избегать поздних прогулок в одиночестве, а с берега не долетают посторонние звуки и голоса отдыхающих.
В преддверии новой рабочей недели поселок Сосновое крепко спит и видит сны.