Как только я оказываюсь в комнате и рывком задергиваю штору, тренькает телефон — от Вани приходит плейлист и смущенный смайлик, вручающий розу. Я вставляю в ухо беспроводной наушник, плюхаюсь на крутящийся стул у зеркала и нажимаю на плэй.
Слушаю на повторе резкие и заряженные треки о том, что нужно мечтать, любить и верить, и биться за свое до последнего, глотаю слезы и стираю их дрожащими пальцами. А из мутного отражения на меня пялятся ошалелые, горящие глаза.
Я задыхаюсь, как от нещадного тычка в бок, дергаюсь и обнаруживаю, что проспала — летая над пропастью чувств и эмоций, в которую Ваня меня столкнул, я так и уснула с наушником в ухе, и к утру телефон разрядился.
Вскакиваю и скачу в душ, упрямо выдерживаю уколы ледяных струй, вихрем ношусь по дому, на ходу перехватывая приготовленный мамой завтрак, застегивая пуговицу на юбке и расчесывая пятерней буйные патлы.
Забрасываю в сумку учебники, тетрадки и пауэрбанк, обуваюсь и наконец сверяюсь со временем: я успею, но придется задействовать все навыки, полученные в секции легкоатлетики.
К великому облегчению, за воротами не наблюдается Рюмина — скорее всего, он звонил и, снова и снова нарвавшись на скороговорку вежливого бота, выключил режим джентльмена и не стал меня дожидаться — даже главным отморозкам поселка негоже опаздывать на итоговый тест.
До начала занятий пять минут, я бегу, не ощущая под лоферами асфальта, легкие горят, а затуманенные мысли все никак не обретут стройность.
Вчера у нас с Ваней… было свидание?
Щеки вспыхивают.
Перепрыгиваю злосчастный штырь арматуры, наращиваю темп и врываюсь в класс вместе со звонком. Пробормотав дежурные извинения, низко опускаю голову и спешу к своей парте — создаю для учителя видимость раскаяния, но на самом деле до одури боюсь посмотреть на Волкова. А вдруг с наступлением дня он забыл о вчерашних объятиях и разговорах, или наша прогулка оказалась всего лишь моим красивым сном?..
Но меня обжигает пристальный взгляд черных глаз — я буквально осязаю его кожей, ловлю воздух ртом, всхлипываю и оглядываюсь. Ваня еле заметно краснеет, Инга, до этого увлеченно рывшаяся в рюкзаке, о чем-то его спрашивает, и он делится с ней запасной ручкой. Я безукоризненно отыгрываю равнодушие, киваю девчонкам, сажусь за парту и перевожу дух, и весьма бодрый для раннего часа Илюха как ни в чем не бывало машет с соседнего ряда:
— Лерка! Ну слава Богу, жива! Я себе места не находил! Как ты? — Нас рассадили за болтовню еще в прошлом году, но он все не может свыкнуться с разлукой и частенько вещает через весь кабинет.
Историчка рассерженно шикает и стучит по столу пультом от проектора.
— Твоими молитвами, придурок… — огрызаюсь тихонько. Я зла на него, зла до чертиков! Он еще ответит за синяк на локте и постарается объяснить, с каких это пор я являюсь объектом его влажных фантазий.
Нам раздают листки и пронумерованные варианты теста, и я ослабевшими пальцами разворачиваю конверт. Не то чтобы я сильно переживаю из-за результата — историю внимательно читала, а даты зубрила, — но сейчас, рассматривая напряженные спины одноклассников, кожей улавливаю волнующее присутствие Вани, и нервы шалят. Совсем недавно я и подумать не могла, что он станет мне настолько близок и дорог, что с ним мне будет комфортно даже молчать, а от его улыбки то и дело начнет барахлить гравитация. Еще год, мы закончим школу и разлетимся кто куда — как в любимой песне Анны Игнатовны про крылатые качели. Только у меня нет ощущения неба, ветра и радости впереди. Лишь страх неизвестности и глухое отчаяние.
Ваня здесь не навсегда. Его пребывание рядом — как вечер последних выходных августа, и горло сводит от ощущения скорой потери.
Теперь я знаю, что отстраненность Волкова распространялась не только на меня — это его привычная роль вечного одиночки без цели и якоря. Он не привязывается, не рассказывает о планах или вообще их не строит, не ищет отношений, потому что его настоящая жизнь и проблемы поставлены на паузу по приезде сюда. Только история Инги смогла пробиться сквозь возведенную им стену и задеть за живое, и он сделал все, чтобы ей помочь. Да он и сам говорил, что его ничто здесь не держит. А как же тогда… без него буду жить я?..
— Ходорова, урок всего сорок минут, а в итоговом тесте пятнадцать вопросов! — строго напоминает историчка, и я, вздрогнув, берусь за ручку.
Из динамиков в коридоре раздается хриплый голос обэжэшника, отвечающего за школьную безопасность, и по классу проносится разочарованный гул — на этой перемене не удастся сгонять в столовку, списать с сайта готовую домашку или тайком перекурить в кустах.
Борис Палыч в миллионный раз разъясняет порядок действий в случае срабатывания пожарной тревоги, но почти все пропускают инструктаж мимо ушей. Учения по отработке разных внештатных ситуаций проводятся в школе регулярно, и мы, едва заслышав пронзительную, вязнущую в мозгах трель сигнализации, стройными рядами тянемся к выходу.