Над макушками древних сосен орет воронье, серая гладь воды ожила и покрылась тревожной рябью, похолодало… Я бреду домой в платье и «Найках», и виды пустынной поселковой улицы искажены безысходностью и пеленой горячих слез. Илюха — тоже мне друг — под шумок испарился из школы, я опять спотыкаюсь о злосчастную арматурину, падаю, поднимаюсь и плачу в голос.
Больше нет всемогущего, доброго взрослого, который запросто брал на себя наши подлости и легко отпускал все грехи. Жизнь так бессмысленна и скоротечна, но она не дает вторых шансов и теперь будет спрашивать строже…
Если гложет вина за слова и поступки, нельзя тянуть с извинениями. Инга, ребята из класса… Я скажу им всем, что была неправа! Некстати на ум приходят пьяные отцовские заезды и мое равнодушие к его судьбе, и иголка раскаяния впивается в сердце. Все же… с этим нужно что-то решать. Я не настолько отбитая и не хотела бы вечно с ним воевать.
Как бы там ни было, Ване сейчас во сто крат тяжелее, и я корю себя за сомнения и поверхностные суждения о нем. Подумать только: я пыталась уличить его в предательстве и цинизме, а он в это время проходил через горе!..
Стираю рукавом обильные слезы и поплывший макияж, сворачиваю на свой тихий порядок, распахиваю кованую калитку и вздрагиваю: на бетонной ступеньке крыльца сидит Ваня — видимо, по старинке перемахнул через забор. Он в черной бейсболке и в черном худи без надписей, бледный, измотанный и мрачный, но такой родной, близкий и нужный, что из-под ног уезжает земля.
Теперь я с ним связана — душой, телом, сердцем и мыслями. Он — огромная часть меня, и мне плохо, когда он не в порядке.
Он встает, молча разводит руки, и я со стоном бросаюсь в раскрытые объятия. Они тут же смыкаются за спиной, и я, впервые за весь день, ощущаю себя целой и безмятежно спокойной.
— Как ты? — дышит он в мое ухо. — У тебя же все хорошо?..
Я прекрасно понимаю, о чем он тревожится, прижимаюсь к нему еще крепче и закрываю глаза:
— У меня все отлично! Это
— Оказывается, ее не стало еще вчера… поздно вечером. Отпевание и похороны завтра, в кругу самых близких людей. Потом панихида — здесь, в школе. Лер, я так скучал!.. — Ваня стискивает меня еще яростнее, и какая-то мощная, нездешняя, пульсирующая сила закручивается вихрем и подбрасывает нас над дорожкой. — Я сегодня побывал в вашем Задонске, помогал матери с ритуальщиками… Извини, что не ответил на сообщения — не решился расстраивать по телефону.
— Ты только держись, ладно? Мысленно я с тобой каждую минуту. Как же жалко, что чудес не бывает!.. — я заливаюсь слезами и шмыгаю носом, но понимаю, насколько бессмысленны и глупы мои утешения, что детство безвозвратно ушло, а новых скиллов не прибавилось, что перед лицом страшной утраты меркнут все повседневные радости и проявления волшебства…
— Лер, подожди, не плачь. Посмотри-ка! — Ваня на шаг отстраняется и, положив ладони на мои плечи, аккуратно разворачивает меня к палисаднику.
В его ландшафте что-то неуловимо, но существенно изменилось, и я пару долгих секунд распознаю и осмысливаю отличия. И громко ахаю — по некогда сухим и безжизненным островкам клумб, обложенных белым песчаником, стелется бархатный ковер из сиреневых, алых, голубых и желтых цветов. Они трепещут на ветру, тянутся к недоброму небу, робко надеются на лучшее и в него верят. Они просто живут… благодаря мне. А я реву как сумасшедшая, и уже не могу разобрать, от счастья или от горя.
— Да бывают они! Чудеса… Давай закончим спор, я признаю, что ты победила, — Ваня проводит кулаком по щеке, часто моргает и берет меня за руку. — Утром я поговорил с мамой… Сейчас она раздавлена и занята приготовлениями, но пообещала, что пробудет в Сосновом до конца лета. А там начнется новый учебный год, и срываться с места я не стану.
Я сплю до самого вечера — крепко, без снов, словно выключилась из реальности, — но на закате просыпаюсь от привычной возни на кухне, журчания воды и шуршания пакетов. Воспоминания — волшебные и тягостные — мгновенно возвращаются во всех красках, и я, потягиваясь и морщась, сажусь на кровати. Продрав опухшие глаза и бормоча проклятия, вылезаю из-под теплого пледа и, шлепая голыми пятками по полу, иду на шум.
Облокотившись на подоконник, мама с интересом рассматривает наш палисадник, прутья забора и соседский двор, но я вижу лишь ее черный силуэт на алом фоне, стучу по деревянному косяку и хриплю:
— Привет, мам.
— Очнулась? — она оборачивается и смеется: — Ну и богатырский у тебя сон, из пушки не поднимешь! Что ты ночью делала?
Я сконфуженно прочищаю горло, упираюсь плечом в прохладную кафельную стену и широко зеваю. В самом деле, не отвечать же на ее дурацкий вопрос. К счастью, мама взбудоражена долгим отсутствием дома и обилием сенсационных новостей, и тут же меняет тему: