На ступеньках школьного крыльца уже расставили колонки и микрофоны, а на асфальтированной площадке, где маленький Вадик Бобков демонстрировал чудеса дриблинга, потихоньку собираются преподаватели и ученики с цветами, бантами и лентами.
Но лица присутствующих растеряны, динамики молчат, и разговоры ведутся вполголоса.
Раиса Вячеславовна встречает нас у разметки нашего класса, поздравляет с окончанием предпоследнего учебного года и раздает распечатки табеля успеваемости. В мой, впервые за много лет, вкралась одна четверка за четверть, но годовой средний балл удержался на уровне пятерки, и я испытываю фантомное облегчение. Делаю фото оценок и зачем-то отправляю отцу: может, это соблюдение традиции, может — робкий шаг к примирению… Впрочем, он не отвечает.
С оглушительным свистом и хрипом включаются колонки, из них вырываются голоса детского хора с песней о крылатых качелях, и стоящие рядом девчонки, учителя и родительницы всхлипывают и начинают реветь.
На Анне Игнатовне было многое завязано — если школу закроют, педагогам придется искать другую работу или менять сферу деятельности, родителям — возить детишек в Задонск, ну а детям — вливаться в новый социум. Она была убеждена, что, вслед за школой, умрет и поселок, но ее кипучая энергия вселяла мнимую уверенность в завтрашнем дне.
Реальность оказалась куда прозаичной: хороший, добрый и всемогущий взрослый, служивший для всех примером, на самом деле ни черта не вывозил и, в конечном счете, не вывез. Больше не на кого спихнуть решение проблем.
Все присутствующие здесь люди с ее уходом тоже осиротели.
Музыка плавно стихает, и.о. директора произносит короткое вступление и объявляет траурный митинг открытым. На покрытый красной скатертью стол водружают фото Анны Игнатовны, и все вдруг припоминают, что раньше на линейках именно она, приставляя к груди руки и утирая слезы радости, толкала напутственные речи. Привычные повседневные мелочи не кажутся важными, но, стоит их утратить, сразу замечаешь грандиозность перемен.
На ступеньки импровизированной сцены выходят тетя Марина и Ваня: она — в черном платье и газовом шарфике на волосах, он — в черном костюме и черной, застегнутой под горло рубашке.
Волкова благодарит коллектив школы и жителей поселка, рассказывает о том, как ее мать любила всех нас, а Ваня, сцепив в замок руки, молча смотрит в небо над нашими макушками.
Ему плохо, хотя он не просит помощи. Он одинок, хоть и говорит, что в одиночестве особенный кайф. Я стремлюсь к нему всем телом, всей душой и всеми мыслями, но кругом — сотни зорких глаз, и я ни за что не осмелюсь выйти и прилюдно рассекретиться.
Первой не выдерживает Петрова — отделяется от толпы, выбегает на сцену, обнимает Ваню и что-то шепчет. Тот кивает и отстраняется, но подоспевший Карманов хлопает его по плечу и сердечно пожимает руку. Остальные одноклассники выстраиваются в очередь, чтобы выразить Ване соболезнования, и Раиса Вячеславовна, на пару с обэжэшником, отлавливают нарушителей порядка и отправляют обратно в строй.
Я тоже шагаю вперед, дрожу от волнения и предвкушения, но неведомая сила не отпускает — тянет за шелковый манжет и удерживает на месте. В ярости оборачиваюсь и натыкаюсь на испуг и мольбу в Илюхином взгляде.
— Ты что, это же Волков! Если ты не начнешь утирать ему слезки, вопросов не будет. А иначе мне тоже придется изображать сострадание и солидарность, а я ненавижу этого слизняка.
— Илюх, она — моя учительница, соседка и друг семьи. И его бабушка. Я должна сказать хотя бы пару слов, а тебя никто не заставляет! — я раздраженно выдергиваю рукав из его захвата, пересекаю площадку и взлетаю по ступенькам.
Ваня все так же измотан и бледен, но сегодня держится лучше — свыкся с горем или опять играет на публику. Он видит меня, но не выказывает заинтересованности — ни один мускул не дрогнул на прекрасном лице. Филигранная игра в постороннего вызывает оторопь и легкую обиду, но я произношу какие-то формальности и подхожу ближе. Слишком близко.
От его тепла и парфюма мгновенно воспламеняются все сенсоры, меня поводит, и я рискую грохнуться на асфальт. Ваня безучастно мне кивает, дежурно обнимает, на миг прижимает к себе но… больше не отпускает.
— Пойдешь с нами в кафе? — интересуется он на ушко и осторожно целует меня в губы, и вокруг, вместо кирпичных стен и свинцового низкого неба, встают ряды мачтовых сосен и бескрайние ромашковые луга. Я накручиваю на палец его светлую прядь, щурюсь от яркого солнца и с сожалением вздыхаю:
— Будет неуместно. На поминках должны присутствовать самые близкие люди. Как думаешь, Вань, если Анна Игнатовна уже там, она же меня сейчас слышит?
— Думаю, да… — соглашается он.
— Тогда я прошу у нее прощения. Желаю хорошей дороги на облака, а еще… говорю ей спасибо за все. Пожалуйста, пусть это сработает! — я улыбаюсь его непроницаемым черным глазам, сочувствую всей душой и теснее прижимаюсь к его телу — чтобы поделиться силами, а взамен забрать хоть часть его горя.