— Сегодня мне придется пройти через все это, но завтра я постараюсь быть в норме. Давай встретимся утром у лодок, проведем вместе время, а как — придумаем.
— Забились… — я прерывисто вздыхаю от светлой печали, скрытой в его словах, но неугомонное, живое сердце уже отсчитывает секунды до предстоящего события. — Значит, ты все же решил, что нам нужно выйти из шкафа?
— Ты со мной, это свершившийся факт. С моей стороны было бы подло продолжать прятаться, — он чмокает меня в лоб и осторожно заправляет за ухо мой непослушный локон. — Если Рюмин не совсем идиот, он примет это и смирится. А если все же тупой — я ему доходчиво объясню.
Нас подхватывает поток теплого ветра, волшебство момента рассеивается, и до меня долетает гул, разносящийся над школьной площадкой:
— Ходорова и Волков? Убейте меня!
— Да ладно. Они встречаются?
— Вы знали? Как давно?
Серый день, серые тучи, серая реальность возвращаются, и ужас накрывает душным, пыльным мешком. Ваня поворачивается к публике, переплетает наши пальцы и остается невозмутимым, а я призываю на помощь все свое хваленое самообладание.
Теперь я вижу лица каждого из шокированных учеников и одноклассников, но, даже несмотря на скорбный повод, собравший нас здесь, расправляю плечи и гордо вздергиваю подбородок. И только Илюха, стоящий в двух шагах позади, ошалело смотрит на меня, и его веки краснеют.
Он резко разворачивается и, пошатываясь, уходит, но я запрещаю себе за него переживать — Илюха — тот еще позер и манипулятор, но он намного сильнее, чем хочет казаться. Мы взрослеем и меняем приоритеты, мы не можем всю жизнь валять дурака, держаться за ручки и творить всякую дичь. А еще мне всегда казалось, что настоящая дружба подразумевает способность порадоваться за счастье друга. А я сейчас счастлива. Очень.
Илюха цепляется за меня, потому что не знал от отца тепла, все детство ждал от него одобрения, а я как никто понимала его чувства. Но Ваня — мой любимый парень, сегодня он нуждается в поддержке, и я благодарна ему за решительный поступок и избавление от нудных и бесполезных объяснений с Рюминым.
Рука Вани надежно сжимает мою, люди внизу пораженно пялятся, и эти минуты могли бы стать триумфом для Леры-холеры, но ничто, кроме осознания, что Ваня рядом, больше меня не греет.
Митинг завершился, букеты учителям и выпускникам подарены, народ потихоньку разбредается с площадки и тут же пьянеет от свободы: еще бы, начались благословенные каникулы! А мы с Ваней, в обнимку дойдя до выделенного администрацией автобуса, прощаемся:
— Крепись, Вань. И… ловлю на слове. Завтра утром, у лодок…
— А если будет шторм? — улыбается он.
— Ты меня спасешь.
Мы исступленно целуемся, размыкаем объятия, и я уверенно, но на негнущихся ногах, шагаю прочь.
Я стараюсь не оглядываться — чтобы ощущение нарастающего одиночества не приобрело катастрофические формы, строю планы на то, как мне пережить этот вечер и в здравом уме дождаться утра, но у школьных ворот меня нагоняют несколько девчонок — наших и хуторских, — и, как нарочно, сыплют на свежие раны соль:
— Рюмин, кажется, очень расстроен. Даже он не знал?
— Лера, как получилось, что вы с Волковым встречаетесь?
— А я говорила, что такие горячие перепалки неспроста! Тайные отношения. Это так романтично!
— А разве он не собирается уехать?
На крыше ржавого локомотива, отрешенно уставившись на большую тревожную воду, сидит мой лучший друг Илюха — рубашка расстегнута у шеи, галстук ослаблен, ветер запутался в волнистых, взъерошенных волосах. Прищурившись, он стеклянными глазами наблюдает за орущими в вышине чайками, что-то быстро смахивает с лица, подносит к губам бутылку с мутной минералкой и, сделав большой глоток, дышит ртом.
Я перестаю мило скалиться, подтверждать или опровергать дурацкие теории девчонок, отделываюсь от их назойливого внимания и, поплевав на ладони, цепляюсь за железный поручень и влезаю к нему.
— Илюх, я…
— Почему ты раньше не сказала… — он обращает ко мне землисто-бледное лицо и ждет ответа, но я теряю дар речи и изрядно напоминаю себе выброшенную на берег рыбу. — Думаешь, я бы не понял? Вот такого ты обо мне мнения, да?..
Он меланхолично задумчив и странно спокоен, кажется уязвимым, прозрачным и хрупким — романтический герой, ни дать ни взять. Я осторожно сажусь с ним рядом и, не смея на него посмотреть, сокрушенно качаю головой:
— Да, именно так я и думала и очень боялась тебя ранить. Это же Волков. Не Владик, не Белецкий, не корейский айдол, а Волков… Но я не соврала насчет толстовки: в тот вечер все так и было… Но дальше… я…
— Этот слизень шарит в пикапе. Сначала демонстративно унижал и игнорил, потом героически спас тебе жизнь, потом — посветил смазливой физиономией, понес пургу про любовь до гроба, и ты пропала… Глупая, — он вздыхает, отбрасывает пустую бутылку и дергает меня за кудряшку. — Может, хотя бы сейчас нормально поговорим?
Я давала себе сутки на признание, но, даже в самых смелых мечтах, не могла предположить, что Рюмин отреагирует настолько по-взрослому, сдержанно и достойно. И воодушевленно соглашаюсь: