— Поэтому я и здесь, Илюх. Пожалуйста, выслушай, а я честно отвечу на все твои вопросы.
— А смысл, Лер? Все и без слов понятно. Я не буду распинаться о дружбе и недоверии, хотя мне паршиво, и я даже не знаю, от чего больше: от факта, что ты мутишь именно с этой сволочью, или от твоего тупого молчания… — Рюмин выдыхается и нервно заправляет за ухо патлы. — Ладно, пофиг. Колись, как далеко все зашло?
— Все очень серьезно. Я его люблю, — я наконец поднимаю голову и без страха заглядываю в зеленые глаза.
Парад чудесных открытий продолжается: я еще никогда не видела Рюмина настолько раздавленным, выведенным из строя и… симпатичным. Я лично знаю минимум о десятке сохнущих по нему девиц и, как друг, всегда радовалась его победам. Может, проблема в том, что я — вовсе не друг для Илюхи?..
Он отворачивается, сплевывает на бетон постамента и неожиданно оживляется:
— Почему именно он? От него же за версту несет снобизмом, на роже написано, что круче него только горы и яйца, и… Он же в любой момент свалит в свою столицу и больше тебе не напишет! А там у него миллион таких дур!
— Ты ни черта его не знаешь! — перебиваю я. — Он справедливый, добрый, рассудительный, уравновешенный. Он сломленный, но, одновременно, сильный. Как джедай! Он самый интересный человек из всех… Да дело вообще не в личных качествах, Илюх, я люблю его, и это не объяснить словами. Со мной никогда такого не случалось. Мне ничего не нужно, только бы он был рядом и держал меня за руку. Кстати, он не собирается уезжать. Он останется на год, а потом мы вместе уедем.
Илюха бледнеет до оттенка нежной зелени, но прыскает со смеху и легонько подталкивает меня локтем в бок:
— Дела… А наши-то бати договаривались, что первым у тебя буду я…
Я стискиваю зубы и готова рвать и метать: этот старый отцовский прикол и бесил, и до жути смешил. В четвертом классе, когда дядя Толя Рюмин по пьянке задвигал нам эту тему, мы ржали, как ненормальные, но Илюха, на всякий случай, тихонько поклялся, что никогда не захочет со мной целоваться, и в доказательство показал язык.
— Господи, ну зачем ты об этом напомнил? — я присоединяюсь к его дебильному хихиканью, но он вдруг затыкается и становится трагически серьезным:
— Этот гад меня опередил? — Я не успеваю за его эмоциональными качелями и замираю от страха, но он по-прежнему остается безмятежным, и я густо краснею:
— Угу.
— Значит, все уже было, да?.. — Илюха шире расслабляет галстук и задумчиво взъерошивает макушку. — Ха. Оперативно он поработал! Кстати, а ты, случайно, не залетела, Лер? Ничего не подхватила? Им там, в Москве, пофиг, с кем спать.
Илюха откровенно хамит и все сильнее бесит, и я рявкаю:
— Ты дурак? Мы живем в двадцать первом веке. Ваня, вообще-то ответственно ко всему подошел!
У Рюмина дергается губа. Ему явно не нравится, что я называю Волкова по имени, и он вперяет в меня скорбный взгляд:
— Лер, пожалуйста, не злись. Просто, вы теперь вместе, а я — в пролете. Даже как друг… Что мне делать? Держать для вас свечку?.. Когда я говорил, что без тебя рушится мой мир, я не шутил, — он разглядывает шрамы на костяшках и прочищает горло. — Я же… как собака. Я привык служить: сначала — отцу, потом — тебе. Чем мне себя занять?
— Просто живи счастливо, — я давлюсь слезами, подаюсь к нему и глажу дурную кудрявую голову. — Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Мне не нужно твое самопожертвование…
— Раньше тебе это нравилось, — горько усмехается он.
— А теперь я ненавижу себя за это!..
— Точно. Волков покусал! — Илюха поправляет пиджак, встает, вешает рюкзак на плечо и подает мне руку. — Пошли, пройдемся.
Я спрыгиваю на бетонный постамент, не слишком успешно отряхиваю от ржавчины юбку, разминаю затекшие ноги и вдыхаю прохладный, пахнущий хвоей и болотом воздух, а Рюмин прогуливается по влажному песку и, возвращаясь, подбирает пару пустых пивных банок.
— Решил устроить субботник? — я немало удивлена, а еще — довольна нашим разговором и едва сдерживаю слезы облегчения.
— Не-а, лучше! — Илюха игриво цепляет меня под локоть и настойчиво подталкивает к зарослям вишни, надежно скрывающим ведьмину покосившуюся баню.
Он останавливается у трухлявого, покрытого мхом крыльца, составляет банки на перекладину чудом уцелевшего забора, многозначительно роется в рюкзаке и подмигивает. В свете белого, обложенного тучами неба, в его руке тускло поблескивает новенький черный пистолет.
Мне активно не нравится такое развитие сюжета — в груди холодеет, а язык прирастает к нёбу. Тело становится ватным и рыхлым, и я оседаю на замшелые доски. Все начиналось слишком хорошо… проблема в том, что моральный урод, нарцисс и психопат Рюмин так не умеет.
Рюмин считывает мой испуг, и его мертвецки бледную физиономию перекашивает оскал, лишь отдаленно напоминающий улыбку и вовсе не призванный успокоить:
— Не бойся, это пневмат. Копия боевого «Макарова», а на деле — так, пугалка, — он вытягивает руку и, почти не целясь, нажимает на спусковой крючок. Раздаются два хлопка, и банки, одна за одной, с жалобным позвякиванием падают в траву.