Как по наитию, я озираюсь, и по спине пробегает озноб: в толпе людей у беседок мелькает горчично-желтая майка Рюмина. Наш поселок мал, тут непросто спрятаться, а этот упырь вечно держит нос по ветру и находится в гуще событий. Нервы окончательно сдают:
— Пожалуйста, Вань, давай поскорее отчалим.
— Что с тобой? — он поднимает очки на темя и, настороженно прищурившись, кивает на повязку. — Это что такое, Лер?
— Так, — беззаботно пожимаю плечами. — Дурацкий аксессуар.
Естественно, оправдание не срабатывает, и Ваня мрачнеет:
— Снимай.
— Вань, да все нормально. Просто шарф… — я пробую протестовать, но он ловит меня за локоть и осторожно придерживает.
— Снимай и показывай, что под ним прячешь.
Тяжко вздохнув, развязываю нелепую маскировку, и Ваня пристально рассматривает огромный, яркий, сине-сиреневый кровоподтек.
— Кто? — у него дергается губа. — Лер, кто это сделал?
Я замечаю в его черных глазах глухую ярость и молчу. Если отвечу на его вопрос, никто из нас не вывезет последствий.
— Лер, кто? Мы обещали друг другу искренность! — выпытывает Ваня, и я упрямо мотаю головой:
— Я не скажу. Не могу, прости.
— Рюмин? Лер, это он? — Ваня стискивает челюсти и тяжело дышит, на щеках проступают красные пятна. — То есть, он относится к тебе вот так? Бл…ин! Почему ты мне не рассказала?..
— И тогда ты бы не рассекретился⁈. — я взвиваюсь. — Ну уж нет. Достало их бояться! Пусть знает, что я люблю тебя, и что он — чертов слабак!
— Кто слабак? — позади раздается хриплый дребезжащий голос Рюмина, и я, уставившись на его руки, медленно пячусь назад.
От вчерашнего лоска не осталось и следа — сегодня Рюмин помятый, опухший и бледный, кудрявые патлы нечесаны, поперек лба приклеена полоска пластыря с веселыми желтыми рожицами. Ходячее наглядное пособие для тех, кто желает как можно скорее потерять человеческий вид.
— Ребят, куда-то собираетесь? — паясничает он. — Блин, сушняк долбит, дайте, что ли, попить… — Он бесцеремонно лезет в мой рюкзак, отвинчивает от бутылки крышку, жадно пьет и икает: — Лерка, все-таки привела его для приватной беседы? Молоток!
— Ты бредишь? — не понимаю, куда он клонит и огрызаюсь; впрочем, искать смысл в его бубнеже — дело неблагодарное, потому что он в стельку пьян. От него за километр разит спиртным, язык заплетается, а стеклянные, налитые кровью глаза, разъезжаются.
Ваня загораживает меня широким плечом и, встряхнув Рюмина за шкирку, взывает к его закоротившему разуму:
— Ты, утырок! Если так задело, что девочка со мной, так и предъявляй мне! Если еще хоть раз ее пальцем тронешь, землю жрать заставлю, понял?
Услышав свою излюбленную фразу из уст Вани, Рюмин подбоченивается и елейно лыбится:
— А, родственничек! Дай-ка обниму! — раскинув руки, он лезет к Ване, но тот отступает на шаг и отшвыривает его растопыренную клешню. — Да че ты, Волков, мне ж Лерка — как сестра! — картинно обижается Рюмин. — Стоп, а ты тогда кем мне приходишься? Зятьком? Надо у мамки спросить… А, нет. Ты же мне бро. Ха. С-сука… вот прикол!
Я немею от испуга: эта тайна ни при каких условиях не должна выйти наружу, но Рюмин явно вознамерился устроить разборки. Он в сланцах, майке и джинсовых шортах, в таком прикиде негде спрятать пистолет — значит, сейчас последует пакость иного рода. Слова, которые он припас, намного страшнее и опаснее пуль. И он точно их произнесет.
Словно почуяв мой испуг, он оборачивается:
— Не ссы, Лерок, нет у меня волыны. Дядька вчера обратно забрал.
— Какая волына? Ты ею Лере угрожал? — Ваня вздрагивает и вот-вот накинется на придурка, и тот подливает масла в огонь:
— Почему сразу угрожал? Я ее уму-разуму учил, — он мерзко скалится, и Ваня, выругавшись, хватает его за грудки. Ситуация неотвратимо катится к катастрофе.
Я сбрасываю оцепенение, подпрыгиваю к ним, пытаюсь увести Волкова к пляжу, но моих сил явно недостаточно — он словно врос в землю и превратился в камень.
— Я тебя сейчас убью, — ровным и тихим голосом объявляет он, но Рюмин поднимает указательный палец и многозначительно им покачивает:
— Не, чувак, не спеши. Убьешь — не узнаешь ценную информацию о твоем папаше.
Страх — глубинный, неподконтрольный мозгу, медленно парализующий тело, — уничтожает меня изнутри, и я, срывая связки, ору:
— Илюха, заткнись! Это не твоя тайна, не тебе ее выдавать!!! — но ни Рюмин, ни Волков словно не слышат. Ваня сверлит Илюху неподвижным взглядом и не выдает ни одной эмоции, хотя те сжигают его душу почище напалма.
— Ты, наверное мучился вопросом, кто твой отец, — хихикает Илюха. — Фантазировал о своем происхождении, как все безродные ублюдки… Мнил себя аристократом. Ну, или хотя бы сыном летчика. А тебя… внимание, барабанная дробь… по синьке заделал мой батя. Толян Рюмин! Реальный пацан, четкий.
— Это что, правда? — Ваня не сводит с него глаз, но обращается ко мне: — Ты тоже знала⁈
— Конечно, она знала! Ты — сын шлюхи, которую отодрали на пьяной вписке. Это знают все в поселке! — Рюмин специально нарывается, его план наконец становится очевидным и для меня, но сейчас, на этой стадии, я уже ни на что не могу повлиять.