— Видите… Без вас тут все рушится и скоро провалится в ад, даже Илюха сошел с ума. Вы так и не привили здесь добро и справедливость, но вы теперь в лучшем из миров, а я другого мира не знаю. Пожалуйста, передайте вашему внуку, что я готова ради него на все. Только пусть он не вздумает возвращаться в свой мир один!
Сожаления и печаль подбираются к горлу, веки щиплет, но заборы и кривые стволы яблонь в палисадниках освещают желтые фары, на нашу улицу сворачивает такси и тормозит у соседской калитки.
Ваня выходит первым, помогает выбраться тете Марине, а потом, из передней дверцы, — и моей маме. Она обнимает огромный букет в блестящей обертке, на предплечье болтаются два больших белых пакета с продуктами.
Мама соболезнует тете Марине, похлопывает Ваню по плечу, и соседи расходятся по домам. Щелкает замок, в нашей прихожей и в окнах напротив загорается свет.
От облегчения наворачиваются слезы, и разом наваливается недомогание.
— Лера! — радостно зовет мама, судя по голосу, пребывающая в прекрасном расположении духа. — Ты дома? Посмотри, что я принесла!
Она выманивает меня на кухню, чтобы похвалиться цветами и поболтать о сердечных делах, но я и так знаю, что они подарены неведомым Стасом и вру, что сплю, и болит голова.
На самом деле, у меня болит все тело, ломит поврежденное запястье, ноет ссадина на спине, а от тихой истерики и страха за Ваню на клочки разрывается душа.
Даже хорошо, что мы условились встретиться утром у лодок. Если Рюмин, проспавшись, все же припрется к моему дому, я смогу уйти раньше, тайком, и мы снова сплаваем на нашу поляну или уедем маршруткой в Задонск.
Я откидываюсь на подушку, гипнотизирую взглядом телефон, и Ваня, непостижимым образом уловив мое настроение, тут же звонит.
— Привет! Мы вернулись. У тебя все хорошо?
— Да, — отзываюсь без тени сомнения — Кукую дома. Как прошло, Вань?
— Бабушку проводили достойно… Да зачем я бодрюсь? Поганый день. Когда случается горе, тут же доходит, как на самом деле прекрасна твоя повседневная жизнь, и хочется поскорее в нее вернуться. И я теперь точно знаю, что ответить на твой вопрос. Я… люблю тебя, Лер. Я все время хочу к тебе, а когда тебя нет — тошно и грустно.
Он прерывисто вздыхает, а я не могу сдержать рыданий, и грудная клетка наполняется нестерпимым, болезненным, вязким теплом.
— Я тоже очень, очень сильно люблю тебя. И, что бы ни случилось, верь мне. Пожалуйста, верь только моим словам!
За окном медом плавится июньское жаркое утро, куры, под чутким руководством своего голосистого пижона, деловито роются в пыли, на солнечные зайчики на стенках теплицы и насыщенные, неоновые оттенки цветов, травы и неба больно смотреть. В носу свербит, и я звонко чихаю.
Дом погружен в тишину — мама слишком усердно работает и большую часть недели проводит в Задонске, в комнатах витает винный терпкий аромат, в вазе посреди кухонного стола благоухают бордовые розы. Я не просекаю прелести всех этих букетных ухаживаний, но все равно замираю возле цветов, вдыхаю густой плотный запах и осторожно трогаю лепестки. Красивые… Отец никогда ей их не дарил.
Я вспоминаю свой первый букет — нежные огромные белые ромашки, венок, в который мы их превратили, похожего на эльфа Ваню, наш умопомрачительный поцелуй… Несмотря на опустошенность после пережитого шока, от мысли о скорой встрече мой потайной уголек разгорается вновь. Я в красках представляю наш день, собираюсь быть самой неотразимой, но в ванной меня ожидает подстава — пострадавшее в борьбе запястье опухло и потемнело.
Я надеваю летний сарафан в мелкий горошек, скрываю глаза за черными стеклами очков и, не придумав ничего лучше, обматываю синяк дурацким шелковым шарфиком. Бросаю в рюкзак пару бутылок воды и пляжное покрывало и осторожно выглядываю за дверь.
К великому облегчению, Рюмина нигде нет, и я ускоряю шаг почти до бега.
Окна в домах раскрыты настежь, из них доносится танцевальная музыка и джинглы популярных радиостанций, шипение масла в сковородках и шум водопроводной воды. В кронах сосен истошно чирикают птицы, у пруда сверкают крышами машины отдыхающих, с визгом бегают дети, приезжая молодежь играет в волейбол.
Буйство красок и летний движ вселяют спокойствие — на берегу многолюдно, значит, эксцессов не будет.
Поравнявшись с локомотивом, принимаю влево и семеню по узкой, почти заросшей тропинке. Убираю с пути гибкие ветви одичавшей вишни, миную перекошенное крылечко и простреленную Рюминым жестянку и вижу Ваню — он сидит на старой перевернутой лодке, а за его спиной переливается золотом синяя бескрайняя гладь. Он невыносимо, убийственно красивый — белая майка с надписью «Нежность», черные очки, светлые волосы и, на контрасте с ними, кожа сияет бронзой. Он улыбается жемчужной улыбкой, вскакивает и оказывается передо мной, а дальше — объятия, наш обязательный ритуал, который погружает в невесомость… В них так хорошо, что отстраняться физически тяжело, а реальность без них кажется холодной и неприятной.
— Готова? — Ваня отбрасывает брезент с ведьминого тайника, под ним прячется наша знакомая — исправная пластиковая лодка.