Ваня бледнеет как полотно, его трясет, и я в ужасе умоляю:
— Ваня. Он же провоцирует! Пойдем отсюда, пожалуйста!.. Не ведись, перестань!!!
— Лер, ну хватит! Все кончено, а ты боялась… Как там твоя рука? — вихляется Рюмин и, склонившись к Ване, доверительно сообщает: — Кстати, чувак, я вчера нашу Лерку малость помял… Не так, как ты, конечно, но все еще впереди. Разделим ее по-семейному?
Волков дергается, отталкивает Илюху и молниеносно заряжает ему с правой в челюсть. Заваливает его на песок, придавливает грудь коленом и методично и мощно гасит. Раздаются глухие удары и хруст.
Но в поверженного Рюмина будто вселяется дьявол — он не закрывается, громко охает, стонет, хрюкает и хохочет:
— Вот, Ходорова, смотри и запоминай, какой он «спокойный и уравновешенный»! Типичный Рюмин! Отморозок, ничем не лучше меня! Ты ошиблась, Лер. Теперь видишь, как сильно ты ошиблась⁈
Периферическое зрение отказывает, я вижу только Ваню. В эти мгновения он не похож на человека. В футболке с надписью «Нежность» и с ангельски прекрасным, непроницаемым лицом он творит страшное, но он — не воплощенное зло. Если бы у философских понятий были визуальные образы, так могли бы выглядеть возмездие и справедливость…
— Он же его убивает! — сквозь слои ваты прорывается чей-то вопль, и я прихожу в себя.
К нам приближаются ошарашенные отдыхающие, бледная тетя Марина в соломенной шляпе и длинной юбке и запыхавшаяся тетя Таня в халате и домашних тапочках.
Она машет руками и голосит на весь пляж:
— Оттащите его кто-нибудь! Да что ж это такое!..
Марина вцепляется в Ванины плечи и тихо приговаривает:
— Что ты творишь, сынок? Очнись… Очнись! — тот промахивается и лупит по песку рядом с Илюхиной скулой, разжимает кулаки и поддается на ее уговоры — встает, сплевывает под ноги и, шатаясь, отходит в сторонку.
Илюха с блаженной улыбкой смотрит в небо, утирает ладонью кровь и что-то напевает под расквашенный нос, а рядом разгневанной тигрицей мечется его мать:
— Че стоишь, мерзавка? Он же его изуродовал! Знаешь, что? Я прямо сейчас вызываю такси, мы едем к моей сестре в Задонск и фиксируем побои. Сядет он, поняла? Это же надо, гад какой!!!
— Тань, пожалуйста, не нужно заявления, мы ведь в тот раз не стали его писать! — видя, что дело швах, тетя Марина начинает плакать. — Тебе мало моей мамы? Пожалей Ваню, она же всегда жалела твоего мальчишку.
— А тебе мало Толика, тварь? — рычит Рюмина и, пыхтя, помогает Илюхе подняться. — Ладно. Только потому, что в нем есть его кровь. У тебя сутки на то, чтобы уехать и ублюдка своего неадекватного отсюда увезти. Не уедешь — заявление завтра же будет лежать у ментов! Его, с таким послужным списком, вообще на цепи и в наморднике держать надо!
Ваня все еще на адреналине — поводит плечами, щурится, снова сплевывает. Мы встречаемся взглядами, но он быстро отводит глаза.
— Спасибо, Тань… — тихо, но отчетливо произносит тетя Марина и, по-прежнему что-то приговаривая Ване на ухо, провожает его к выходу с пляжа.
Люди расступаются и пялятся, раздаются сдавленные смешки и шепот.
Но ведь Ваня не виноват в том, что произошло — это Рюмин, слизняк и придурок, целенаправленно вывел его на агрессию. Ваня упорно и долго держался. Он сам себе противен и не хотел бы, чтобы я видела его таким!
Я должна все ему объяснить. Про клоунаду, устроенную Илюхой, про историю его рождения, о которой я и сама лишь недавно узнала, про ложь во благо… Черт возьми, он же всегда понимал такие вещи!
Путаясь в льняном подоле и зачерпывая босоножками песок, я быстро нагоняю Волковых и увязываюсь следом, но тетя Марина останавливается и резко меня отбривает:
— Девочка, не подходи к нему. С него хватит. Сами не знаете, что творите, безмозглые малолетки, а он жизнь за вас готов положить.
Я задыхаюсь от едкой обиды, отчаяния и тупой боли, провожаю взглядом их удаляющиеся спины, и колени подкашиваются.
Они уедут, без вариантов… Теперь, из-за моей несусветной глупости и длинного языка, иных вариантов у Вани попросту нет.
— А что, только вам можно было устраивать шоу? — меня нагоняет Илюха в окровавленной майке и с разбитой в хлам рожей и торжествующе улыбается: — Сегодня будет еще одно шоу. Ты только телефон не отключай.
В гостиной и спальнях все та же духота, терпкий запах роз, идеальный порядок и полная безмятежность — здесь каждый предмет мебели и каждый аксессуар уверены, что все происходящее вне кирпичных стен этого дома — лишь суета, праздность и тлен.
За оконными шторами тоже идиллия — клумба с наивными махровыми цветочками, деловитые, но безмозглые куры у забора, июньский полдень, расплавленный жарой асфальт и тишина. Давящая, стерильная, пугающая тишина…
Зубы хаотично отбивают дробь, мышцы напряжены до судорог, щеки горят от стыда, паники и размазанной по ним соли. Я сижу за своим заставленным сувенирами столом и гипнотизирую взглядом спящий телефон. На черном пластике остаются мокрые следы ладоней и пальцев, в отражении виднеется перекошенное ужасом лицо, но я стараюсь бодриться и вовсю торгуюсь с собой.