— Дорогой Лютер, дайте мне, пожалуйста, несколько листов кактуса, я посажу их у себя в саду на Маунт Вашингтон.
Стоящий рядом рабочий хотел было их сорвать для меня, однако Бербанк его удержал.
— Лучше я сделаю это сам. — Он вручил мне три листа, которые я потом посадил и радовался их буйному росту.
Великий садовод рассказал, что его первым триумфом был огромный картофель, ныне известный под его именем. С неутомимостью гения он продолжал одаривать мир сотнями скрещенных улучшенных пород — новыми бербанковскими видами помидоров, зерна, кабачков, вишни, сливы, гладких персиков, ягод, маков, лилий, роз.
Я приготовил свой фотоаппарат, когда Лютер подвел меня к знаменитому дереву грецкого ореха, благодаря которому он доказал, что естественная эволюция может быть значительно ускорена.
— Всего за шестнадцать лет, — сказал он, — это ореховое дерево дало обильный урожай орехов, чего природа могла бы достичь лет за тридцать.
Приемная дочка Бербанка Бетти забежала в сад, шумно играя со своей собакой Ионитой.
— Она — мое человеческое растение, — Лютер ласково помахал ей рукой, — Я теперь смотрю на человечество как на одно огромное растение, нуждающееся для наивысших свершений только в любви, естественных благах чудесного открытого пространства, а также разумном скрещивании и отборе. За небольшую часть своей жизни я наблюдал такой чудесный прогресс в эволюции растений, что, видя здоровый, счастливый мир, смотрю вперед оптимистично, коль скоро дети его научатся принципам простой и разумной жизни. Мы должны вернуться к природе и к Богу, создавшему ее.
— Лютер, вам понравилось бы в моей школе в Ранчи с ее занятиями на свежем воздухе и атмосферой радости и простоты, — сказал я.
Слова мои затронули самую близкую сердцу Бербанка струну — воспитание детей. Интерес заблестел в его глубоких ясных глазах.
— Свамиджи, — сказал он наконец, — школы подобные вашей являются единственной надеждой будущего тысячелетия. Я возмущен системами воспитания нашего времени, оторванными от природы и подавляющими все индивидуальные качества. Я с вами в ваших практических идеалах воспитания сердцем и душой.
Когда я покидал любезного святого, он надписал один томик своей книги и подарил его мне[325].
— Вот моя книга
В ту же ночь я с интересом прочитал его книжку. Предвидя славное будущее человеческой расы, он писал: "Самое упрямое из существ в мире, раз и навсегда упрочившееся в некоторых привычках, что труднее всего убрать с пути, — это растение… Вспомните, что растения сохранили индивидуальность на протяжении веков. Быть может, за ними можно проследить эпохи до самых камней, не изменившихся в сколько-нибудь значительной степени. Вы полагаете, что после веков повторения, если вы предпочитаете так это называть, растение не выработало волю неколебимой твердости? В самом деле, есть растения, как, например, некоторые из пальм, столь стойкие, что никакая человеческая воля не смогла изменить их, воля человека слаба в сравнении с волей растений. Но посмотрите, как все это пожизненное упорство растения ломается простым смешением с ним новой жизни, производя в результате скрещивания в его жизни полную и властную перемену. В таком случае, при наступлении перелома, закрепите его поколениями терпеливого наблюдения и отбора, и новое растение встанет на новый путь и никогда более не вернется к старому. Его твердая воля, наконец, сломлена и изменена.
Когда же это касается столь чувствительного и податливого предмета, как природа ребенка, проблема значительно облегчается".
Влекомый обаянием этого великого американца, я навещал его вновь и вновь. Однажды я пришел утром одновременно с почтальоном, сложившим в кабинете у Бербанка около тысячи писем. Садоводы писали ему со всех концов света.
— Свамиджи, ваше присутствие является для меня поводом, чтобы выйти в сад, — сказал он. — Посмотрите на то, как я путешествую. — Он открыл большой выдвижной ящик письменного стола, в котором были сотни проспектов различных путешествий. — Видите, — продолжал он, — так я и путешествую. — Связанный растениями и корреспонденцией, взглянув иной раз на эти картинки, я удовлетворяю жажду странствий.
Моя машина стояла у ворот, мы с Лютером поехали по улицам города Санта-Роза, сады которого пестрели его собственными разработками, имеющими персиковый цвет, — розами Бербанка.
Великий ученый получил посвящение в