Мы слились в молчании, слова казались излишними. Красноречие беззвучной песней текло от сердца учителя к сердцу ученика. Безошибочная интуиция говорила, что гуру знает Бога и поведет меня к Нему. Все туманное в этой жизни рассеялось в хрупкой заре воспоминаний прежней жизни. Волнующий момент! В нем слились сцены прошлого, настоящего и будущего, сменяющие поочередно друг друга. Не первое солнце заставало меня у этих святых стоп!
Взяв за руку, гуру повел меня в свою временную резиденцию в районе Ран Махала. Атлетически сложенный, он передвигался уверенно и быстро. Высокий, стройный, в свои пятьдесят пять лет он был активным и энергичным, как молодой человек, большие прекрасные темные глаза выражали бездонную мудрость. Слегка вьющиеся волосы смягчали поразительную властность лица. Сила неуловимо сочеталась с мягкостью.
Когда мы вышли на каменный балкон дома с видом на Ганг, он сказал с нежностью:
— Я отдам тебе жилища и все, что у меня есть.
— Господин, я пришел ради мудрости и контакта с Богом. Это те драгоценности, которые мне нужны!
Быстрые индийские сумерки опустили завесу прежде, чем учитель заговорил вновь. В глазах его была неизмеримая нежность.
— Я дарю тебе свою безусловную любовь.
Дорогие слова! Четверть века спустя я получил другое бесценное доказательство его любви. Устам его был чужд пыл, молчание стало его сердцем, сердцем-океаном.
— Подаришь ли ты мне такую же безусловную любовь? — он смотрел на меня с детской доверчивостью.
— Я буду любить вас вечно, гурудев!
— Обычная любовь эгоистична, она коренится во тьме желаний и их удовлетворении. Божественная любовь не имеет условий, границ и измерений. Переменчивость человеческого сердца исчезает навсегда от пронизывающего прикосновения чистой любви. — Он смиренно добавил: — Если когда-нибудь ты увидишь, что я отпадаю от богопознания, обещай, пожалуйста, положить мою голову к себе на колени и помочь вернуться к Космическому Возлюбленному, Которому мы оба поклоняемся.
Он поднялся в сгущающейся тьме и повел меня во внутреннюю комнату. Когда мы ели манго и миндальные леденцы, он в беседе ненавязчиво проявил глубокое знание моей натуры. Я был охвачен благоговением перед грандиозностью его мудрости, изысканно сочетавшейся с врожденной скромностью.
— Не убивайся по амулету. Он выполнил свою роль, — как в божественном зеркале, в гуру точно отразилась вся моя жизнь.
— Живая реальность вашего присутствия, учитель, — это радость превыше всякого символа.
— Поскольку в нынешней обители ты чувствуешь себя несчастным, настало время перемен.
Я совсем не говорил о своей жизни, теперь это казалось не нужным. По его естественной манере говорить, лишенной всякого нажима, я понял, что он не хотел возгласов изумления по поводу его ясновидения.
— Ты должен вернуться в Калькутту. Зачем же исключать родных из сферы любви к людям?
Это предложение очень сильно испугало меня, ибо семья предсказывала такое возвращение, хотя на множество подобных просьб в их письмах я не отвечал.
«Пусть юная птичка полетает в метафизических небесах, — заметил Ананта. — Крылья ее утомятся в тяжкой атмосфере. Мы увидим еще, как она устремится вниз, к дому, сложит крылышки и скромно обоснуется в семейном гнездышке». — Это обескураживающее сравнение ожило в памяти, и я решил не «устремляться вниз», в сторону Калькутты.
— Господин, я последую за вами всюду, но домой не вернусь. Дайте, пожалуйста, мне ваш адрес и назовите свое имя.
— Свами Шри Юктешвар Гири. Основное мое жилище находится в Серампуре, на Рей Гхат-лейн. Сюда я приехал на несколько дней для того, чтобы навестить мать.
Я подивился сложной игре Бога с Его приверженцами. Серампур находится всего в двадцати километрах от Калькутты, и все же в тех местах мне никогда не доводилось, хотя бы случайно, встретить своего гуру. Для этого мы должны были проехать к древнему Каши[72], освященному памятью о Лахири Махасая. Эту землю также благословили стопы Будды, Шанкарачарьи[73] и многих других Христоподобных йогов.
— Ты приедешь ко мне через четыре недели, — впервые в голосе Шри Юктешвара проявились суровые нотки. — Теперь, когда я выразил вечную привязанность и показал, что счастлив найти тебя, ты считаешь возможным пренебречь моим требованием. Когда мы встретимся в следующий раз, ты должен будешь вновь пробудить мой интерес. Я нелегко приму тебя в ученики; необходимо полностью отдать себя в полное повиновение моему строгому обучению.
Я хранил упорное молчание. Но гуру быстро проник в мое затруднение:
— Ты считаешь, что родные будут над тобой смеяться?
— Я не вернусь домой.
— Ты вернешься через тридцать дней.
— Никогда.
Почтительно склонившись к его стопам, я ушел, не рассеяв натянутости разговора. Шагая в полуночной тьме, я думал, почему чудесная встреча закончилась так некрасиво. Двойственный весы майи, что всякую радость уравновешивают с печалью! Мое юное сердце еще не было податливым для преобразующих рук гуру.