— А раствор? Что-оо?! Ты что, без ножа меня хочешь зарезать?! Чтобы все сто кубов (почему же, например, не сто двадцать восемь или не пятьдесят семь? — для авторитетности и благозвучности — вот для чего) — чтобы все сто кубов у меня к вечеру, Дудыкин, были — понял? Иначе будем разговаривать в другом месте! Всё! — Бросает трубку.
Очень авторитетно. И главное, не нужно серьезно вникать в жизнь. Трубы, сварка, оперативка, закадровое погромыхивание железками и селекторная связь удовлетворяют любые художественно-производственные (редакторско-авторские) потребности.
Переходим к любви.
Увы. Здесь я и вовсе свои поэзы должен начисто и решительно сокрушить. Ибо романтизм — оно, конечно, неплохо, но в нем я — только одним коленом, тогда как в реализме — двумя. Сейчас вы в этом убедитесь сами.
В консерватории, конечно, знакомиться хорошо, не то что, скажем, в троллейбусе (где мы, кстати сказать, и познакомились) или в трамвае, — консерватория, она во-он куда ведет, в какие выси. В поэзию и романтизм ведет, вот куда. Тут дети от стихов рождаются и их аист в клюве приносит. А троллейбус, электричка — это фуй, это низменность и мещанство. Тут что? Быт, пеленки, нехватка денег и в скором времени отчаяние и развод. Вот здесь что. Тут на часы поглядывают, когда утром обнимаются, на работу спешат не опоздать. А стихи — они времени требуют. Высшего образования.
Вся эта материя с консерваторией только из одной фразы и выплыла (начинающие, пеняйте) — ну, той, про второе отделение и бутерброды с икрой, этой якобы умной остроты. Ее я действительно некогда там, в консерватории, подумал, да не сказал — некому было. Сидел в буфете одинешенек-один. На второе отделение я тоже, кажется, тогда не пошел. Ноги вспотели — от современной музыки. Из одной-то подуманной тогда фразы — во-он куды выскочило. В романтизм. В любовь. В отчаянье. В философию.
А никакой такой шизофренички не было, весь этот поэтическо-шизофренический характер мною выдуман — надо же было подкинуть чего-нибудь эдакого свеженького, новенького, неординарненького. Здоровые-то, видите ли, всем надоели. Здоровые, мол, банальны и скучны. Да жизнь, доложу я вам, кругом банальна и скучна, когда ее не выдумываешь. Она, может, из одних банальностей и ординарностей и состоит — так что же теперь, не писать? Ну уж, дудки! Будем, будем писать, выдумывать будем и писать: зарабатывать на жизнь как-то надо. Я-то вот выдумал, написал. Да так, надеюсь, что в это вам больше верить захочется, чем в то, что я вам сейчас представлю. Потому: романтизм свойство хотя и красивое, да не совсем красивой, так сказать, души. Однобокой. Ибо от него — прямая дорога к следующему этапу — к цинизму, вот как у меня сейчас произойдет. Цинизм и есть завершение романтизма, конец этого славного пути — и я сейчас его, этот путь, вместе с вами проделаю.
Никакой Саши не было. Все выдумано, насквозь. Из той знаменитой фразы об икре (которую я, кстати сказать, никогда и не пробовал). Шизофрения — это хорошо, оригинальность и неординарность обеспечены. Неадекватные эмоциональные реакции — это ли не строительный материал для интересного характера? Тем не менее это симптом шизофрении. Где же мною почерпнуты эти столь волнующие знания о природе этого популярного заболевания? О, это очень просто. Когда-то я лежал в Кедриках на излечении — был, видите ли, алкоголиком. Там и начитался различных этих книжонок — благо, пользовался уважением медперсонала, давали. Симптоматика мною взята, кажется, из «Общей психопатологии», даже страшное «Ой, благодать!», действительно ужасное, — выписано оттуда, из истории болезни некоего К. Были еще и другие книги по предмету. «Гипертоксическая шизофрения», например. В частности, использован известный феномен шизофренического заболевания — синдром психического автоматизма Кандинского — Клерамбо (больные в этом случае уверяют, что различные проявления психической жизни — чувства, мысли, все стороны поведения — им не принадлежат. Так, один больной, например, уверял, что все части его «заменены»: челюсть — отца, позвоночник — сестры, глаза и уши — Иван Степаныча. У некоторых больных возникает чувство двойственного Я. Убежденность в расщеплении своего Я, в том, что ты являешься носителем некоего множественного Я, называется бредовой деперсонализацией — что с успехом и применено). Ну, кроме того, использована симптоматика, характерная для раннего периода течения болезни, в котором преобладают парадоксальные эмоциональные реакции, немотивированная злобность и амбивалентность. Вся полнота эмоциональной жизни такого больного — от яркой насыщенности чувств до эмоциональной тупости — использована мною в повести. Ну, и все остальное: расстройство восприятия, навязчивые идеи, осязательные, слуховые, обонятельные галлюцинации и т. п. Особенно меня интересовала гебефреническая форма шизофрении — как самая выразительная. Надеюсь, больные меня простят. Понятна вам теперь моя Саша?
