Все, в общем, внешне было как в том, первом варианте: та же обстановка, те же шторы, то же множество часов, книги. Тот же маршрут следования по Дмитровскому шоссе. Та же самая квартира — с тем же расположением комнат. Та же, только лысая, кукла, сидящая на подоконнике в парике. То же продавленное кресло. Но только везде по квартире были разбросаны вещи ее неряшливого мужа — они мстили нам, всюду подглядывая за нами: его огромные, стоптанные на задниках ботинки (переменившие квалификацию — стали домашними туфлями), вечно разрозненные носки (я и вижу его таким — с разрозненными, разноцветными носками на ногах), длиннющие (мальчик в прошлом баскетболист), в бахромах, джинсы на вешалке — во весь (все еще растущий) рост, с пузырящимися коленками; латанные на локтях рубахи; неопрятный бритвенный прибор на стеклянной полочке в ванной: с налипшими ржавыми волосками и высохшей пеной; его гигантская, похожая на лошадиный скребок, зубная щетка со счищенной набок щетиной. В прихожей расклеены в два этажа многочисленные грамоты: верхний этаж — с удовлетворением отмечаю его смекалку — за спортивные успехи, нижний — за трудовые доблести. Баскетбольный мальчик. Ничего, до его жены я и с моим ростом как-нибудь дотянулся. Без цыпочек.
Да, вещи ее баскетбольного мужа были глазасты и вечно шушукались по углам, пока Аглая изменяла им со мною. Помню даже, однажды, в самый ответственный момент, вдруг заскрипела и открылась узенькая створка шкафа, и на внутренней ее стороне, я увидел, рядами повисли галстуки баскетболиста, уставившись на нас во все глаза. Прямо целый магазин галстуков, какой-то галстучный маньяк; Аглая вскочила и, как-то затравленно глядя на меня, быстренько и ревниво прихлопнула дверку, встав к шкафу спиной, руки назад, грудь гордо вперед, — жест, при переводе в материальность который, наверное, был бы способен стать метровой броней. Именно в эту минуту я понял, что любой брак, в сущности, несокрушим и бесполезно пытаться его разрушить. К тому же стояла она, свив ножки, совершенно нагая — за спиной ее была семейная цитадель. И при всем при том она мужа не любила, но вот надо же, я был все-таки чужим.
Муж ее улетел в командировку в Новокузнецк, еще не улетел, а только улетал, а ему уже, видите ли, была найдена замена. Аглая не пошла его провожать, он не хотел этого: улетал с бригадой (работал бригадиром слесарей-турбинистов, вылетели на монтаж турбины). Вероятно, сидел в тот момент в самолете, душа-парень, душа коллектива, и очень ему хотелось побыстрей взлететь. Он так ждет этого, что помогает своим нетерпением запустить двигатели. Вот уже взлетел, уже лайнер складывает шасси. Баскетболист сидит у иллюминатора, потирает свой круглый и полый, как баскетбольный мяч, череп и рассказывает обступившей его бригаде свежий (очень свежий, прямо сегодняшний), непочатый еще анекдот про обманутого мужа и его неверную жену. Не про себя. В себе и своем росте он уверен.
К этому времени у него уже прощупывались маленькие, очень портативные, почти незаметные, почти потаенные рожки — такие крохотные, что могло показаться, что это не нарождающиеся новые, а, скорее, рудиментарные остатки ее прежних измен; но ко времени приземления самолета они уже вымахали у него в великолепные лосиные. Прибьет их потом над дверью и будет вешать на них шляпу. (Наравне с галстуками он питал также слабость и к шляпам.)
Наутро, часов в восемь, в дверь к нам стали неистово звонить и барабанить. Знакомка моя заметалась в постели, но я спокойно взял ее зверским приемом за запястье и пригнул к подушке:
— Тсс. Ключи только у тебя?
— Да!
— Тогда спокойно, — усмехнулся я, все удерживая свою наложницу в одном положении. Уверен, она бы в панике вскочила и открыла кому угодно.
— Нав-верное, св-векровь, — заикалась она шепотом. — Пров-веряет, старая чер-ртовка…
— Воля и самообладание, — сказал я. — Так поступают советские разведчики.
Она успокоилась. Потом еще был какой-то шум на площадке, вышли соседи и попытались проникнуть к нам совместными усилиями.
Мы не открыли. Оказалось потом — пустяк, моя девочка аж расцвела, когда узнала. Просто муж прислал телеграмму, и ее передали соседям. Только и всего. Ни о каких изменениях в строении своего черепа он не сообщал. Больше того. Этот самоироничный молодой человек заявлял, что долетел благополучно и чувствует себя отлично. Завидное качество. Таким мог обладать только человек баскетбольного роста.
Она аккуратно сложила телеграмму и положила ее в жестяную коробку из-под халвы, где у них, по-видимому, хранился семейный архив: фотографии, письма, открытки и вот, значит, телеграммы. Интересно посмотреть, сколько раз он уже рапортовал о своем благополучии.
