— Есть два наряда вне очереди! — радостно отвечал солдат.
Катька удалялась.
Или — на вечерней поверке:
— Эй, Сорокин! Подтяни ремень, Сорокин! Распустил живот, как директор. Разжалую! — Сорокин получил к 23-му ефрейтора.
Вместе с дедом она прибывала утром в артбатарею на утренний осмотр. Проверяла обувь. Воротнички. Тумбочки. Проверяла со взводными, как вычищено оружие. Интересовалась личными делами. Вечером выходила вместе с батареей на прогулку и горланила с солдатами песни. Ходила с дежурным по части по городку, снимала пробу в столовой. С разводящими проверяла посты. Солдаты шутливо ее прозвали начальником штаба и отдавали ей в городке честь.
Когда Катька встречала кого-нибудь в городе из числа отпущенных в увольнение, то останавливала и требовала показать увольнительную. Делала отметку в увольнительной, если солдат курил на ходу или слишком громко разговаривал — не дай бог выражался, — придирчиво осматривала обувь, одежду. Особенно когда тот с женским полом прогуливался. Чтоб не уронил марки. Катьку в городке слушались — и не только из-за ее деда, «бати», которого они безгранично уважали. Просто им нравилась рыжеволосая озорная девчонка — и они подыгрывали ей.
Когда служивый увольнялся в запас, Катька провожала его до КПП, брала адрес, давала свой, отдавала честь, жала ему руку и просила не забывать их с дедом, писать письма. Солдатик искренно обещал и даже, точно, потом отвечал на одно или два Катькиных письма, но потом все как-то иссякало, засыхало. Гражданская привольная жизнь заверчивала солдата, и он все забывал. Но Катька не обижалась Она понимала.
Был их тихий ткацкий городок в ночи езды от нашего, но Алиса не слишком обременяла себя родительскими заботами: открытку и вафельный тортик ко дню рождения, два-три платьица на лето (которые Катька долго не носила — не любила «цивильного»), резиновые сапожки — к весне, валеночки — к зиме. Потом, когда Катька стала взрослее, то — лифчик к женскому дню и сорочку — к Новому году. Ко дню же Катькиного рождения посылала неизменный вафельный торт. Кроме того, в число материнских забот входили чуть ли не ежевечерние воспитательные, выматывающие мои нервы и бумажник разговоры с Катькой по телефону (по счетам всегда ходил платить я), с цитатами из Руссо, Монтеня и Сухомлинского, и я постепенно, год за годом вслушивался в ее сначала жалобный, какой-то детски испуганный, потом безразлично-уважительный, затем насмешливый, ироничный, глумящийся и, наконец, навсегда циничный голосок ее дочки: она звала (только по телефону) Алису «маменька», а когда она сама, очень редко, к нам звонила по какой-нибудь надобности и к телефону подходил я, так она еще слово «ерс» прибавляла: маменька-с, маменьку-с позовите; так и рос наш ребенок, и в этой быстро и глумливо меняющейся интонации Катькиного голоса только и можно было заметить ее повзросление и неумолимый бег времени — заодно. К тому же мне и некогда было особенно следить за этим: именно на время возмужания Катьки падает время моего бурного увлечения горькой. Так что «Катарина», как ее манерно называла Алиса, преспокойно обходилась без матери и тем более без отца. Теперь она совсем взрослая, наша девочка. Совсем.
Мы редко с ней виделись. Полковник нас к себе в гости не звал, а Катьку к нам не отпускал. Все-таки мы выбирались к ним иногда на праздники. С Алисой полковник обходился как с любимой дочерью в опале, меня же он попросту игнорировал. Помню, как он отрубил мне со всей армейской своей прямотой в первую же нашу встречу, когда узнал, что «даже» в армии я не служил:
— Хи-ляк! Я вас, кто в солдатской робе не хаживал, и за людей не считаю. А за родственников — так тем более.
Больше мы с ним не перемолвились ни словом. О чем было со мной разговаривать? Разумеется, не о чем. Я и молчал, пока они все там, домашние, предавались всяким военно-семейным воспоминаниям, выходил на балкон (он даже зимой у них не заклеивался), смотрел на низкие звезды, слушал вечернюю песню солдат на плацу и неумолчное та-та-та тяжелых пулеметов — где-то за городом, глубоко под землей, их пристреливали там на полигоне. В городке был военный завод.
Потом Катька стала приезжать к нам. Чаще — на праздники, реже — просто на каникулы. К тому времени она уже полностью завладела симпатией старого полковника и делала с ним все, что хотела. Алиса со всей своей спринтерской страстью бралась тогда за Катькино воспитание:
— Катька, уроки.
— Катька, следи за собой.
— Катька, в магазин. Матери надо помогать.
— Ну что это за манеры, Катарина?
