Я тут же разобрал все обложки ее математик (мать-и-мачех, сказала бы Катька), физик, русских и иностранных языков и обнаружил целый склад подобной же литературы. Хорошо, но куда она подевала учебники? Я спросил у нее об этом. Она невозмутимо засвистала, но по всему было видно — нервничала: так же, как мать, заболтала тапочкой и повела плечом — и как она мне напомнила тогда Алису! Под подушкой и матрацем я нашел еще у нее два романа Золя, облечься которым в приличную тогу наук помешала разве что только их несусветная толщина. Учебники она выбросила.
Я дал ей затрещину и удалился. Она прыснула и, совсем как Алиса, показала мне язык. Этим и закончился мой выдающийся вклад в мировую педагогику. Книги я конфисковал. Для острастки я положил Дези у дверей и строго приказал ей стеречь преступницу, а сам пока стал придумывать девчонке наказание. Зачем — и сам не знаю: в общем, я не знал, что с этой невозможной девчонкой делать и как с ней быть дальше. Пока же решил пойти и выпить пива, охладиться. Когда я вернулся, то Катька преспокойно прилаживала Дези на хвост бантик, еле сдерживаясь от смеха, закусив губы, — они были в сговоре! Отправив смутившуюся собаку в изгнание, я предложил Катьке самой выбрать наказание.
— Кино и мороженое! Мороженое и кино! — захлопала она радостно в ладоши и запрыгала по комнате, как коза.
Я подумал и согласился. Все-таки это лучше, чем слоняться по квартире без дела и изнывать от скуки.
Все оставшиеся Катькины каникулы мы бродили по городу, грелись на пляже, катались на лодке (Дези была с нами и чуть не перевернула однажды лодку, потом виновато сидела на корме со спасательным кругом на шее, а Катька от души хохотала), катались на лодке, ели шоколадное мороженое и ходили на вечерние сеансы в кино — наша девочка неожиданно повзрослела. Она вытащила из подвала наш старый мопед — на нем ездила когда-то моя сестра Нинка, — починила его во дворе с мальчишками и гоняла на нем до потери ног.
Скоро ей пришла пора уезжать. Было грустно! Когда мы с Дезикой провожали Катьку на поезд (они с ней сильно подружились), я поговорил с дочерью.
— Ну, ты там учись, Катя.
— Аха.
— Слушай тетку.
— Йес.
— Деда.
— Аха.
— Не балуй.
— А-ха.
— Поменьше читай.
Мы покатились со смеху.
— Живи, в общем.
— Ладно.
— Хочешь — пиши, я буду отвечать. Мать-то, сама знаешь, у нас человек занятый.
— О’кей.
— Ну все. Тетка там тебя встретит.
— Не, деда.
— Ну дед. Катя-Катька. Катенька.
Когда поезд тронулся и я, прилично спеша за ним, а в общем мысленно подгоняя его (никогда мне не удается растянуть сожаления расставания вплоть до ухода поезда — но Дези-то не мучилась своей преданностью), я помахал ей свернутой газетой, а она как-то боком, головкой, высунулась вдруг в узкое окошко вагона, суетливо, по-детски, замахала ручкой и со слезами в голосе крикнула мне:
— Я люблю тебя, Роберт!
Она всегда звала меня только по имени, подчеркивая этим, что ни о каких отцовско-дочерних чувствах и речи быть не может. Мать-то она звала куда как уважительней: Алиса Михайловна.
Собака не может рассказать свою автобиографию; как бы красноречиво она ни лаяла, она не может сообщить вам, что ее родители были хотя и бедными, но честными собаками.
Мы медленно возвращались домой, проводив Катю. Дези уныло плелась за мной, кивая головой, как лошадь. Все больше и больше отставая. Рядом, Дези, рядом. Собака нехотя подчинилась. Она грустила. Она упрекала меня. Даже не попросила нести газету. Глаза ее увлажнились, она избегала смотреть на меня. Она упрекала меня! Зачем я был так жесток и отправил Катю? Зачем был равнодушен? Почему мы не сели вместе с нею в поезд? Она упрекала.
Когда мы пришли домой, Дези со вздохом отправилась на свой лежак, минуя ванную, чего с ней никогда раньше не бывало. Я уж не трогал ее. После прогулки, она знала, всегда полагался душ — она ждала у дверей ванной, сколько бы я ни задерживался. А тут — сразу к себе. С собой на лежак она взяла фетровый теннисный мячик Кати, где-то она его отыскала. Припрятала, наверно, — такое за ней водилось. Ну да, помню, Катька, кажется, искала его, прямо с ног сбилась, свой мячик. Дези, конечно, Дези, она часто проделывала это с полюбившимися ей вещами. А к мячикам она вообще неравнодушна, питает к ним особую слабость, прямо глупеет перед ними. И вот теперь взяла с собой на лежак забытый фетровый мяч Кати, положила на него голову и закрыла глаза. Ей больно. Она вспоминает лето.
Итак, наша собака. Вот данные по ее родословной карточке.
