Катька помогала. Она ухмылялась и своей развинченной походкой балованной полковницкой внучки (любопытно, что когда девочка выезжала из своего городка, то как-то сразу преображалась: становилась мягче, женственнее, теплее) — она ухмылялась и своей развинченной походкой подростка, руки в брюки, в кедах, кепке и джинсах, меряла наш коридор маленькими, в ступню, шажками, а затем, поймав на себе мой тяжелый взгляд (папа был выпимши), все-таки брала авоську и приносила в ней к вечеру две грязные морковки или полбулки обгрызенного со всех сторон хлеба, потратив остальные деньги либо на дорогие конфеты, либо на кино с мороженым, либо на заварные пирожные (ее слабость), либо просто на какой-нибудь поддельный пластмассово-латунный вздор — смотря по Катькиным обстоятельствам.
Она, впрочем, у нас не задерживалась и преспокойно отбывала к своему укладу — с «цивильными» она долго не могла. Накупленное и надаренное «штатское» она не брала с собой, а раздавала друзьям во дворе или попросту оставляла его нам. Она скучала по деду.
Помню, она приехала к нам как-то после шестого класса на каникулы, привезя в табеле одни тройки. Полковника положили в больницу с сердцем, и Алиса вытребовала дочку к себе. Решила вплотную заняться ее воспитанием. Даже меня было решено приобщить к педагогике — я только что вышел из очередного «кризиса». Алиса считала, что ребенку нужна твердая мужская рука. Рука отца. После краткой, веселой и поучительной вступительной речи (при вступлении на должность отца) с моей стороны (и ее шаловливого книксена — я наградил ее синенькой и отпустил с миром) и длинной, со ссылками на академика Сухомлинского и нервными выкриками со стороны матери (она отбирала у Катьки деньги, полагая, что в таком возрасте и т. п.), Катька вздохнула и пошла засаживаться за уроки, чтобы уж седьмой-то класс встретить во всеоружии своих несокрушимых знаний и закончить его на «одни пятерки» (с нее было взято обещание), — а Алиса укатила в командировку.
Я был внимательным отцом. Я взял на это время отпуск. Я бросил пить. Я вовремя будил нашу девочку, делал с нею зарядку и бегал трусцой; делал ей гоголь-моголь, пек ее любимое сладкое, баловал и нежил ее не хуже деда, но так же неукоснительно отправлял ее за стол делать уроки. Мы должны подтянуться. Мы должны исправиться за каникулы (я тоже). Показать им всем. Мы будем отличниками.
Я часто заглядывал в ее (то есть в мою, ставшую на время ее) комнату и удовлетворенно отмечал, что наш невозможный ребенок взялся наконец за ум и прилежно изучает науки, даже губку от прилежности, вон закусил и язычок от усидчивости вон выставил (Дези была положена, впрочем, у дверей во избежание бесцельных блужданий Катьки по квартире, что оказалось не слишком действенной мерой — они прекрасно ладили! Как обнаружилось потом, они были с собакой в сговоре).
Итак, Катька усердно занималась, высунув набок язычок, прищемив его зубками и подвернув от усердия ногу. Решала сложнейшие задачи (мне таких не решить) и учила английские слова. Потом перешла к устным предметам. К истории и литературе. Попросила, чтобы я принес ей с работы бумаги — обернуть учебники, я пошел специально на завод и принес. Молодец, девочка, так и надо. Чистюля. Мы им всем покажем. Аккуратность — лучшая черта воспитанной девочки. Она потупляла глазки.
Она дурачила нас с Дезикой целое лето (ах, старая, не углядела), она дурачила нас так целое лето, пока, уже в августе, мне не вздумалось взять и проверить ее. Она ничего не знала! Просто буквально ничего, я ей даже бы двойки не поставил. Ну хорошо, в точных науках я не силен, но в истории-то когда-то что-то смыслил. Даже пятерку по ней имел, могу показать дневник. Устрою сейчас Катьке по ней экзамен.
Я солидно развернул учебник истории, намереваясь поговорить с девочкой о Гуситских войнах (ее задание на тот день), а заодно и себя проверить (и свое мальчишеское пристрастие к Яну Гусу, — кажется, это он завещал натянуть после смерти свою кожу на барабан, чтобы и после смерти устрашать врагов, — я тогда еще уважал унтер-офицерские добродетели; или то был Ян Жижка? Два, Роберт, два). Я раскрыл учебник. Сразу же мне бросилась в глаза отчеркнутая по полю фраза: «Они молчали. Мими никогда не разговаривала, предаваясь любви: что значили слова в сравнении с выразительным языком ее тела?» Внизу — туда, через всю страницу, вела залихватская жирная стрела — ее старательным детским почерком было приписано: «Молодец. Так и надо». И подпись: Катарина.
Моя правая бровь вопросительно поползла вверх (здесь герою полагалось бы снять очки или, по крайней мере, хотя бы сдвинуть их на лоб, но он их, в полном соответствии со своим именем, не носил).
— Что-то это не слишком похоже на Гуситские войны, э, девочка? — сказал я, не сняв и не сдвинув очки (вместо этого я снял с книги обложку).
Я снял с книги бумагу и прочитал: «Алан Силлитоу. Ключ от двери». Подходящее чтение для ученицы шестого класса, ничего не скажешь. Старательная девочка, чистюля. Мы им покажем.
