Позвали врача. Привел его с работы я, был у нас такой лекарь в здравпункте, фельдшер по образованию. Говорил, что раньше работал в районе и ветеринаром. Хвастался, что почти всем городским собакам раньше «уши резал», что собаки еще и сейчас с его «ушми» по городу бегают, его похваливают. Я понадеялся на него.
Операция, в общем, была варварская. Дези стонала, царапалась, вырывалась. Лекарь захватил ей уши тяжеленными самодельными зажимами и на глаз оттяпал ей ушки большими портновскими ножницами. Потом я угостил «хирурга» на кухне «Столичной», и тот так разошелся, что и мне был готов отстричь уши, показать свое искусство — они у меня и правда нестандартные. Насилу мы этого «хирурга» выпроводили. Когда Дези потом выросла, через пять, что ли, лет, то и тогда не забыла своего мучителя, и, когда мы гуляли однажды с ней по набережной и встретили его, она, рыча, бросилась в его сторону и проволокла меня за собою метров двести, пока лекарь в страхе не скрылся в чужом подъезде.
Вообще Дези не злопамятна, но у нее крепкая память. Помню, покусала ее в щенках взрослая собака, овчарка Аза — подкралась предательски из-за кустов и тяпнула нашего щенка за лапу. Дежка заплакала, заскулила — что это, мол, за такое коварство, я такого от собак не ожидала. В природе овчарки злобность, коварство, у догов этого нет. Но через два года, когда Дези стала уже взрослой собакой, она этой Азе отомстила, чуть душу ей на снег не выпустила. Хозяин позорно бежал со своей собакой. Протащила тоже Дези Нинку за собой метров сто пятьдесят. С тех пор их вместе с этой овчаркой гулять лучше не выводи. Даже стоило только где-то гавкнуть этой Азе — Дези тут же бросалась к окну, лапами на подоконник, — и что тут поднималось! Хозяин овчарки в конце аж взмолился, пришел к нам и давай отвлеченные разговоры на такие темы вести: вот, мол, собаки-то какие иногда бывают — кусаются… Нехорошо это. Не должно быть. Но они ведь, собаки, не понимают. Не люди все-таки. Хорошо бы все же нам как-нибудь эдак разъехаться, а то житья с ними не будет, куда-нибудь в другой райончик, что ли, и… Или продать собаку.
— Переезжайте, — разрешил отец. — Продавайте. Мы н е к у с а л и с ь.
Так этому Пилипенке и пришлось продать собаку, Дези ей жить не давала. Зато и Пилипенко нам потом отомстил: долго не выдавал нам родословные карточки на щенков нашей Дези — все ссылался, что в догах он не понимает. Очень даже хорошо понимал. Он был начальником клуба служебного собаководства.
Во второй раз купировали, когда Дези была уже большой. В восемь, что ли, месяцев. После первой купировки уши не поднялись. По правилам они должны были подняться через полтора месяца, но так и не встали. Лежали они болезненные, вялые, все в коросте — и чего только Нинка с ними не делала! И обинтовывала их, и пластилин для поддержки прилепляла, и палочки от мороженого внутрь вставляла — ничего не помогало. Сестра плакала и во всем обвиняла меня, я молчал. Ушки Дези так и не поднялись. Решено было пробовать еще.
Теперь Нинка сама выписала из другого города врача (у нас в городе хороших специалистов не было), строгую красивую женщину восточных кровей, и та молча покачала головой, увидев Дези. Тщательно вымеряв уши собаки, она сказала, что уши, в общем, конечно, будут несколько короче, чем положено, но что это не страшно, она сделает все, что может. Мы приуныли: а что, если они опять не поднимутся? Никакой выставки Дези уж тогда не видать. Врачиха успокоила нас все будет хорошо. Сделала уже не одну сотню таких операций.
Делали операцию под общим наркозом. Сделали укол — и усыпили собаку. Но даже во сне Дези плакала, когда ей резали уши скальпелем, и, как человек, стонала. Врач зажала уши собаке фигурными зажимами, обрезала по зажиму ножом, смазала йодом, антисептическим клеем, а затем склеила оба уха поверху лейкопластырем — «домиком». Моя руки, сказала, чтобы мы внимательно следили за собакой, не давали ей сцарапывать раны, для этого нужно больше гулять с собакой, отвлекать ее и следить, чтобы на ушах не образовалось складок.
