На этот раз Дези переносила операцию еще хуже, чем в первый раз. Да и заживало гораздо дольше. Собака долго болела. Ранки всё нагнаивались и кровоточили, Дези все стремилась порвать уши лапами, и мы отвлекали ее как могли, делали все, чтобы она забыла о своих ушах. Все мы чувствовали себя перед Дези виноватыми. Смазывать себе уши она не давала. Мы уже шли на хитрость: нальешь ей молока, дашь кость и, пока она возится с едой, тихонько мазнешь. Она недовольно ворчит, но кость не бросает — мы снова перекисью. Так и заживили ей постепенно раны. Нинка стала массировать ей ушки по нескольку раз в день, разглаживать их руками, потягивать вверх. И уши у собаки поднялись. Правда, были они немного меньше, немножко несоразмерными с головой, что обнаружилось уже потом, когда Дези стала взрослой. Голова у нее и без того была для самки несколько тяжеловатой, а ее небольшие ушки еще подчеркивали массивность головы. Но в общем все обошлось благополучно, только Дези долго потом грустно поглядывала на нас: мол, за что вы меня так — я ничего плохого вам не сделала. И вышла потом, прямо по срезам, у нашей Дези серебристая седина и даже перешла, как бы стекая тонкими струйками, с обеих сторон на шею. Дорого далась собаке эта купировка. Перед выставкой мы эту седину ей всегда черным косметическим карандашом закрашивали, так научила нас та женщина, что делала нашей собаке вторую операцию. Она увидела нас перед первой выставкой на стадионе — и посоветовала. Никому ведь на выставке не объяснишь. Она понимала.
Щенок подрастал. Шел сначала только в рост, тянулся кверху. Был громоздким, костлявым, неуклюжим. Худой, лапы непропорционально огромны, вечно голодный. Но ел нежадно, как бы даже боясь замочить брылья, аристократично: чувствовалась порода. Они очень подружились с нашей кошкой Васькой и даже ели с ней из одной чашки: сначала — Дези, потом — Васька. Кошка сидела спокойно, ждала Дези, знала, что ее не объедят, всегда оставят. Если же Васька оставляла что-нибудь в чашке, Дези обязательно доедала за ней. Не потому, что была голодна, а просто из-за чистоты, аккуратности. Но кошку не забывала, всегда оставляла ей порцию. Даже потом, когда Васьки уже не стало (разорвали во дворе собаки, натравила шпана), Дези все оставляла в миске своей подруге, надеялась, что та вот-вот придет, все ждала. Ждала года четыре — поистине яркий пример дружбы и преданности. Люди забывают быстрее.
Я припоминаю другую нашу кошку, которая у нас была потом, после Васьки: жадный, неблагородный, плебейский характер. Дези ее за это не любила. Звали ее обыкновенно: Мурка. Повыхватывает эта Мурка из Дежкиной чашки что повкусней, пока та разворачивается, — кусочки колбасы, мяса, рыбу — и ну на шкаф или за дверь. Сидит и урчит, облизывается. Дези ее терпеть прямо не могла и однажды так дала ей лапой, что та волчком закрутилась по кухне. Не связываться же с ней по-настоящему. Вообще характер у нашей Дезики благородный, а что касается еды — так особенно. Никогда она ничего не выпрашивала, не заглядывала нам в глаза, не клянчила, не заискивала, как иные собаки. И никогда не воровала, и хотя будет что лежать на столе — ни за что не тронет. Мы ее специально на этот счет проверяли. На помойки ее тоже, как других собак, не тянуло. До еды у нее вообще не было большого азарта, и характер у нее был честный, открытый. И уж если что натворит, отпираться не станет. Как, например, наш пес Чилик, помесь дворняги и шпица, — однажды мы уже держали-таки собаку.
