Пока рядились несколько дней, то-се, потом у отца срочная работа (я за щенком ехать категорически отказался), потом отец слег с гриппом, потом Нинка — прошло больше недели. Ехать мне пришлось все-таки с сестрой — она поехала больная, с горлом, с таблетками, с чиханьем, с бледными и иссохшими, а не румяными, как всегда, своими губами — боялась, что мы не успеем и всех щенков разберут. Так и поехала с гриппом, уговорила отца. Отец выдал денег (из своих, давно собираемых на лодочный мотор — его голубая мечта, и он никак не мог собрать их — вечно Нинка у него на свои цацки выпрашивала), отец дал денег, достал свой походный рюкзак — щенок всем нам представлялся огромным, — мать дала свой старый пуховый платок, чтоб не застудить собаку — был апрель, — и мы отправились.
Ехали на поезде ночь. Нинка все глаз не смыкала, все мечтала — как ни проснусь, все сидит, смотрит в темное окно, подбородок на коленках. Далась ей эта собака.
Приехали, пришли к хозяйке. Она угостила нас с дороги чаем с баранками и клюквенным вареньем. Всех щенков Теи — так звали мать нашей Дези — уже разобрали, еще неделю назад, сказала она. Остался только наш, последний, она уж не ждала нас, хотела продавать.
Был он невзрачный, какой-то уродливый, наш щенок, черный, громоздкий, нескладный и неуклюжий, как новорожденный теленок. На груди белое пятнышко. Комочек какой-то бесформенный, а не собака. «Эта за такой-то мешок с костями — восемьдесят рублей? — подумал я. — Не кисло. Сколько-то она им еще таких натаскает». Нинка тоже при всем своем энтузиазме как-то приуныла. Мы переглядывались с ней исподтишка: что, мол, давай назад? На что нам такая урода?
— Да вы не сомневайтесь, отличная собака, — услышала наши сомнения хозяйка. — Отличнейшая. Те были хуже. Это она сейчас только такая, потом выправится. Сами потом увидите.
— Да-да, — поддакивала Нинка. — Как же, как же.
Я молчал.
— Но учтите, — продолжала хозяйка, — хорошая родословная — это еще не все. Сплошь и рядом бывает, что с хорошей родословной выращивают плохих собак. А то и вообще никаких не выращивают, не справляются и сдают в ветлечебницу. Смотрите. Было бы жаль такого щенка.
Нинка солидно кивала головой. Она хорошая. Она вырастит отличную собаку, у нее это здорово получается, Она уже пробовала.
Тея же рвалась в это время в дверь из соседней комнаты, чувствуя, что у нее отнимают ее последнее дитя. Думать было некогда. Хозяйка закутала нам нашего щенка, сунула его мне в руки и вытолкнула нас подальше от греха — разъяренная собака вот-вот могла ворваться сюда.
Расчет мы заканчивали уже на площадке, через цепочку. Через цепочку же хозяйка Теи сунула нам на прощание еще литровую банку фаршу и ломоть вареной колбасы — чтобы мы подкармливали нашего щенка дорогой. Думала, наверно, приехали мы из какой-нибудь тмутаракани, издалека, — забыла, что ли? Щенок же не взял у нас в рот ни крошки, а все скулил и брыкался, как мы с Нинкой ни пытались покормить его.
По дороге мы стали придумывать щенку имя. Нинка сказала, что у собаководов принято, чтобы в кличке щенка совмещались буквы кличек отца и матери, можно — членов нашей семьи, можно использовать географические, но не очень распространенные названия — Амур, Енисей, Ангара и т. п., но нельзя называть одинаковыми кличками щенков-однопометников (в помете Дези было одиннадцать щенков, семерых из них оставили жить, так что совпадение было возможно). Нина опять протерзалась всю ночь, все раздумывая над кличкой, а к утру выдала: Дези. Клялась, что в истории еще такой не было, хотя впоследствии, когда мы получили на щенка родословную карточку, оказалось, что этим же именем была названа когда-то и прабабка нашей собаки. Но на момент покупки нашей собаки родословная еще не была готова. Кличка нам всем понравилась.
Привезли домой, и целый день все сидели вокруг щенка, подставляли ему блюдце то одно, то другое, передавали щенка из рук в руки и, в общем, не знали, что с ним дальше делать. Смешной, неуклюжий, не переставая скулит, рот какой-то широкий, лягушачий, головка как у удавчика. Но и симпатичный. Даже мать оттаяла. Потом стали приискивать щенку место.
— Ванная, — нерешительно подала голос моя тихая мать, никак она не могла представить себе никакой жизни без ванной.
— Отпадает, — категорически заявила Нинка, — в ванной цементный пол. Кроме того, ванная для этого не предназначена.
— Не предназначена, — согласилась мать и пошла замачивать белье (почти все мои воспоминания о матери почему-то всегда связаны со стиркой — или виной тому ее вечно красные, вечно отекшие, опухшие от какой-то болезни руки и движение локтя, отодвигающего потную прядку со лба? Не знаю, в моей памяти она всегда стирает — точно так же, как отец вечно собирает на лодочный мотор).
— Прихожая, — угрюмо сказал отец. — Хоромы имя́ строить?
— Ну, папа, там же нельзя, — заканючила Нинка, — там сквозняк, это вредно собаке, и потом: она будет всех там встречать, ластиться к чужим — ну что это будет за собака? Да и тесно там у нас. Собака должна развиваться.
