На площадке гомон. Дети, бабушки, молодые отцы — Дези стоит и смотрит на них. Дети сначала робко, потом все смелее и смелее подходят к собаке — и вот уже мучают ее, хватают за хвост и за уши, пробуют оседлать ее. Она внушает им доверие. Дези виновато смотрит на меня и снисходительно — на них: ну что, мол, поделаешь с этой мелюзгой? Добродушная старость.
Скоро выходит погулять и соседская болонка Пушок вместе со своим хозяином, веселым, общительным человеком, грузчиком из нашего магазина. Он отпускает собаку, а сам садится с мужичками за домино.
У Пушка характер заливистый и вздорный, и он может тяпнуть тебя запросто за ногу, как-нибудь эдак исподлобья и исподтишка. Шерсть у Пушка какая-то рыжеватая, для болонки странная, зубы у него вечно злобно обнажены. Он лает на Дези, наскакивает на нее — Дези опускает глаза. Ай, моська. Дези всегда как-то стесняется, когда на нее лают маленькие собаки, и немного отворачивается в сторону: пусть уймутся.
Потом моя собака начинает свой ход. Она медленным, угрюмым галопом бегает вокруг грибка, бельевых столбов, доминошного стола, а Пушок гоняется за нею и звонко лает на весь двор. Дези как бы убегает от него, как бы подыгрывает ему, на самом же деле не обращает на него никакого внимания. Это неизменно вызывает улыбку прохожих: ай, моська, знать, она. А я сижу под грибком, и скучаю, и рою пяткой песок, и хлопаю себя по ляжке поводком. И если позовут, играю с мужичками пару партий в домино. Все-таки занятие.
Потом Дези подходит ко мне и зовет домой. Раньше, бывало, ее не допросишься, не дозовешься, и уж если без нее уйдешь на улицу — обид не оберешься: почему не взял, обещал ведь. Как ты мог? Хочешь загладить вину, поласкать собаку — отодвинется, никаких ласк не принимает, даже не встретит тебя, когда возвратишься, — нет собаки, и все. Исчезла. Но возьмешь с собой — и моментально все забыто, и стоит жить, и работать стоит. Теперь не то. Устает. Новые времена, новые песни. Теперь она и свои любимые пластинки с Утесовым забыла, а слушает по радио какие-нибудь грустные сонаты. Для флейты или виолончели.
Иногда я катаю Дези на такси. Люблю, грешным делом, доставить ей это удовольствие. Я оставляю Дези в сторонке, а сам стою на стоянке и жду, иначе меня с собакой не посадят. Обязательно выбираю чистую и новую машину, в старую и грязную Дези не сядет. Такая скоро находится.
Дези садится рядом с шофером на переднее сиденье (тот косится на нее, но я стелю чистую простынку) и с серьезностью обозревает мир. Сидит, подтянув брылья, вертя головой туда-сюда. Пора безумных чувств и вообще опыта прошла. Настал черед раздумий и обобщений. Она обобщает.
Мое место — сзади. Недовольный вначале, водитель наконец горд, что везет такую «ученую» собаку. К тому же Дези обязательно даст на чай. Он знает это.
После прогулки Дези сама идет в ванную, шагает через борт и ждет меня там, сколько бы я ни тянул. Ждет душа. После дождя, сырости, грязи хлопот особенно много, но Дези любит чистоту и не спешит. Она подождет. Я беру гибкий шланг, мою ей лапы, споласкиваю под животом. Потом вытираю ее махровым полотенцем — она знает свое полотенце и сама снимает его с крючка. Собака блаженствует, она готова повторить процедуру. Вот идет по полу, стуча когтями, оставляя влажные следы.
Потом я иду на диван, включаю телевизор. Если Алисы нет дома, Дези мягко вспрыгивает ко мне на диван и ложится рядом, а потом потихоньку выживает с него, пока — сам не заметишь как — не очутишься уже на полу. Дези же как будто не замечает твоих неудобств — смотрит передачу. Но когда хозяйка дома, эти вольности запрещены, и собака ложится на пол, требуя, впрочем, свою зеленую подстилку — если самой ей лень за ней сходить или не хочет отрываться от интересной передачи.
Телевизор она в общем любит, особенно интересуется миром животных, эстрадой и «Клубом путешественников» и ни за что не даст переключить телевизор на другой канал — будет ныть и просить, пока не восстановишь ее программу. Или, по крайней мере, не выключишь совсем.
Теперь лежит. Думает о своем. О старости. О верности. О смерти. О выросших и разлетевшихся детях. Сумерки. Вечер. Она закрывает глаза. Она мудра.
Вот моя повесть. Больше у меня никого и ничего нет. Есть еще, правда, рассказ, довольно несуразный и длинный, который я написал два, что ли, года назад и который я перечитываю иногда, когда Алиса в отъезде. Я его Алисе два раза подсовывал, но в первый раз она просто забыла о нем, завалив своими книгами и бумагами, во второй же, едва дозевавшись до половины, сказала: фуй — ее лучшая оценка. И отложила в сторону. Теперь она его уже никогда не прочтет. Колеблюсь его приводить здесь, но все-таки делаю это. Потому что этот рассказ об Алисе. Все-таки о ней.
Он называется — перевернем страницу — — —
