По весне меня всегда тянет путешествовать. На поезде, не на самолете. Тоска. Говорят, у меня цыганская внешность. Тянет. И не меньше чем за две тысячи верст. Как раз тот путь, за который моя тоска может улечься. Две тысячи километров на пассажирском поезде. Две ночи на колесах. Одна пересадка. Столько-то стаканов спитого чая. Две пачки затхлого печенья. Столько-то услышанных скверных анекдотов. Столько-то увиденных из окна картин.
Значит, нужна командировка. Но уже задолго до отъезда, по воскресеньям, я хожу на городской пруд и смотрю, как начинается весна. Как постепенно сходит с глинистых берегов снег, как вытаивают на льду обручи, палки, мусор. Как набирает силу наш чахлый водопад. Как ежатся на ветру последние рыбаки. Значит, нужна командировка.
К весне обычно наши со Стаканычем ресурсы на работе истощаются. Работать нечем. Нитроэмалей, конечно, и других красок хватает, но кистей, гуаши и белил — нет. Мы, собственно, и не бережем их. Кромсаем, расходуем направо и налево, а Стаканыч даже приторговывает. Случается, немного и припрятываем, про запас. И чтобы, значит, побыстрей выбраться в командировку. За месяц начинаем разводить белила пожиже, кисточками писать тоже поплоше, гуашь — и вовсе одна вода. Планшеты, лозунги, плакаты и другая наша оформительская продукция день ото дня бледнеет, то, что нужно писать, например, красным, пишется черным, черное — синим, синее — зеленым. Наконец начальство оказывается перед фактом, и мне оформляют командировку в Москву. Не командировку, а якобы командировку, потому что в Москву нам нельзя, другая область. Ни о каких «прибыл — убыл», стало быть, мне хлопотать не надо. Просто поездка. В Москву. За калачами. На государственный счет.
Оформляют. Выдают деньги. Выписывают, скажем, премию на меня и Стаканыча «за освоение новой техники» (очень своевременно: я, например, овладевал тогда живописной техникой импрессионизма), за экспорт (некоторая продукция нашего завода идет за границу), за рационализаторские, например, предложения, за передовой опыт. Просто оказывают тебе материальную помощь — на нужды производства. Да мало ли как. Всех способов не перечтешь. Но кое-что перепадает и тебе. Премируют, словом. Премия для гуаши, кистей, красок. Премия для моей тоски.
Накануне вызывает директор. Я как бы нехотя иду.
— Надо ехать, Роберт, — вздыхает он. — Наглядная агитация, сам знаешь… должна быть на высоте.
— Да знаю я, Антоныч, знаю — сколько лет уж знаю. Но ехать не могу. — Мы с ним по-свойски. — Некогда. Семья, собака, дети. Сами знаете. Ремонт вот затеял…
— Разве у тебя дети? — удивляется Антоныч. — Вот не знал… Извини, этот телефон… Поговорить с человеком не дадут…
— Да, у меня дети, — солидно подтверждаю я. — Четверо. И жена. И собака. А с собаками, сами знаете…
— Да знаю я, знаю, — вздыхает директор, — сам когда-то держал. Породную. Лучшим эрделистом в городе считался…
Мы молчим. Думаем о собаках. О разведении собак. О догах, овчарках, эрдельтерьерах. О намордниках. Шлейках. О том о сем. О собачьих болезнях. Но работа есть работа, и поэтому Антоныч продолжает:
— Так что, Роберт? Поедешь? Заставить мы, конечно, не можем, но ведь сам знаешь — надо… Праздники на носу (до них еще добрых два месяца), комиссии одна за одной… Едь, а? Мы тебе и еще премии подкинем, чтоб не так, значит, скучно там по магазинам, а? — подмигивает он заговорщицки — что он имеет под этим в виду? Ой, Антоныч, Антоныч, не к лицу тебе… Впрочем, человек он, по-моему, абсолютно платонический. Даже дома, с женой, и то только в шашки играет. Кроме рыбалки и плана, его ничего в мире не интересует. — Ну так что, едешь? С жильем, сам знаешь, в Москве у нас никаких проблем. На выставку сходишь. Эти, как их там? Шишкины-Мышкины-Пикассо́. Съезди.
— Пика́ссо, Антоныч, Пика́ссо, — хмуро поправляю я. — Он, видишь ли, испанец. — Здесь я непримирим.
— Да бог с ним! Пущай! Мне-то какая разница. Пикасса так Пикасса, ты мне краски, главное, привези, — радостно соглашается Антоныч и отваливается на стуле: у-ух, уговорил! — Так едешь?
— Ну что ж, — лениво соглашаюсь я. — Если производству надо. — А у самого сердце рвется в дорогу. — Только в последний раз.
— Вот и хорошо.
— Хорошо-то хорошо, Антоныч, да ничего хорошего.
— Что такое? — тревожится директор. Вдруг передумаю.
— За неделю-то небось не управишься. Дорога туда-обратно — вот тебе уже четыре дня, только три, даже два с полтиной и остается. А еще билет обратный взять надо, тоже сразу не возьмешь, по камерам хранения настоишься… Нет, за этот срок не берусь, как хочешь, Антоныч. Зря съездишь. Пусть Стаканыч едет, у него дома одна старуха. Там, в Москве этой, только на транспорт времени изведешь. Магазинов-то — мильон. Да и в Москве сейчас ничего тоже нет, одна слава. Вот раньше, бывало… Нет уж, пущай Стаканыч. Он деловой.
— С-стаканыч! — презрительно выдавливает директор. — Скажешь тоже. В лаптях — да по паркету?
— А что? Он расторопный. Взятку даст кому надо, он умеет. А я что? Да и нет, говорю, сейчас в Москве ничего. Вот раньше…
