Это была третья часть «Фауста», не меньше. Так мне показалось. Сценарий какого-то не то научно-популярного, не то научно-фантастического фильма. Ходили по небу светила (причем большие галантно уступали дорогу малым, а планеты мужского рода — планетам женского, подчиняясь правилам небесного этикета), какой-то Обобщенный Человек наблюдал все это с Дирижерского Пульта Природы и слегка журил небесные тела, когда возникал какой-нибудь непорядок; тела слушались и спешили исправиться. Потом на небесную сцену выходит Сама Природа с Зелено-Голубыми Очами, в Зеленом же Одеянии (Все, Что Можно, У Боба Было С Большой Буквы — я почувствовал это по особым акцентам в его интонации, — и он беспрерывно подтверждал еще это своими многозначительными взглядами) — и Человек вступает в длиннейший философско-экологический диалог с Природой, а затем Природа, будучи особой женского пола, утомленная полемикой и утратившая свою женскую бдительность, исподтишка оплодотворяется Человеком — здесь Боб смущенно потупил глаза. Обычные женские уловки и кокетство (продолжающиеся, как известно, даже еще потом, п о с л е) сопровождались мощным биением Ноги Природы в небесную твердь и высеканием все новых и новых галактик; наконец наступает относительное затишье, покой, становление Вселенной как будто прекращается (на самом деле начинается обратный процесс — инволюция, свертывание, уход в потенцию), наступает относительное спокойствие и счастье Вселенной, этому периоду относительного спокойствия соответствует период беременности Природы (несколько больше чем девять месяцев — девять миллиардов, по Бобу, лет), но, несмотря на этот относительный мир и затишье, капризы Природы, в полном соответствии с физиологией женского организма, продолжаются, вспышки истерик (непрекращающиеся космические процессы, вспышки сверхновых звезд), затем — нарушение общемирового баланса, судороги и потуги универсума, долгие мучительные роды (по длительности примерно соответствуют продолжительности всей человеческой истории), что сопряжено с нынешним неустойчивым состоянием вселенной: беспокойства на планете, всеобщая дестабилизация, войны, терроризм, уничтожение, разрушительные процессы в космосе, наконец…
Дальше Боб пока еще не написал.
— Здорово! — воскликнул представитель Главреперткома и воздел руки горе.
— Правда? Вы меня не обманываете? — зарделся по горло чтец и вытер обильный пот.
— Святая правда, — подтвердил деятель. — Тут уж без всяких. Но скажите, кого же должна родить в конце концов Природа — не человека же? Или я чего-нибудь не понял?
— О, тут сложно! — пробормотал Боб. — Очень, очень сложно. Вы, как умный человек, моментально проникли в суть моего замысла. Но вот тут и загвоздка, вот тут только все по-настоящему и начинается…
— Как, только начинается?!
— Да. Тут, собственно, только еще пролог, и…
— Феноменально! Но скажите, Боб, почему вы считаете, что это сценарий? Это же тетралогия! Роман! Трилогия, по крайней мере. Это же… черт знает что! Такой замысел!
— Боюсь не справиться с материалом, — скромно потупив глазки, сказал Боб. — Слишком сложно. Да и с Природой у меня пока стопорится — что будет дальше, для меня самого еще не ясно. Но должен же быть выход!
— Да уж, — сказал я, — эти женщины. Сами не знают, чего хотят.
— Вы мне позволите? Я еще тут немного… Позволите? Вот здесь у меня отдельно… правда, еще сильно начерно… Может, так?..
— Ну, хватит, Боб! — решительно взяла меня за руку моя знакомая. — Как-нибудь в другой раз. В конце концов, это мой знакомый, а не твой. — Как она появилась тут, мы и не заметили, принимая роды. Увлекательное все-таки занятие.
Боб в смущении отложил свои зачуханные листки, надел очки и, бледнея, промямлил:
— А мы вот тут немножечко почитали… Нашли общий язык. Редко все-таки встретишь понимающего человека…
Понимающий человек хмыкнул и шумно высморкался в платок.
— Боб, мы пойдем немножечко посидим у тебя, ладно? Проводи нас, — сказала она и взяла меня за руку.
— Охотно, охотно, — заулыбался Боб, и мы вышли из его закутка: я уже задыхался от жары. Боб семенил возле нас — маленький, взъерошенный, неуютный, то и дело забегая то с ее, то с моей стороны вперед.
Мы нашли свободный столик и сели. Знакомка моя не церемонясь отправила Боба к себе, и мы остались вдвоем. Боб, съежившись, все оглядываясь на нас, проталкивался сквозь буйную молодую публику — вот растворился. Я тотчас забыл о нем.
— Хороший малый, но в больших дозах противопоказан, — сказала она. — Только в весьма гомеопатических.
— А кто он?
— Ну, не знаю. Как-то дежурит здесь. Мы с его женой знакомы. Он трое суток дома, одни здесь. Точно не знаю. Наблюдает за пожарной безопасностью чего-то.
— Так он пожарник?
— Что-то в этом роде. Но сам даже огнетушителем пользоваться не умеет — он признавался. Докладывает только через каждые два часа диспетчеру о том, что здесь все в порядке, по телефону. Народу-то вон сколько, сами видите. Мало ли что. Во Франции, слыхали, дансинг сгорел? Двести человек погибло. У него еще такое же кафе рядом. Но туда он почти не заглядывает.
