Итак, опять был потушен свет, снова мы лежали в этих гамаках, накрывшись чёрти чем и дрожали от холода.
— Кажется, я заболеваю, — подумал я, чувствуя, что меня начинает потихоньку знобить. Заснуть я пытался всеми силами, успокаивая себя тем, что всё это только на одну ночь, что завтра мы основательно заклеим окно и, в конце концов, за день надышим, но ничего не получалось. Сон не шёл.
— А вот интересно, — подумал я, — мы с Владиком тут как-то болтаем, беспокоимся, а Рудик — ему что, всё безразлично? Почему он ничего не говорит, Ах, он, наверное, уже всё. Замёрз, бедняга. Надо его разбудить.
И только я подумал об этом, как вдруг в темноте раздался замогильный голос:
— Владик, а ты хорошо окно заклеил? По-моему ещё сильнее дует. Ну-ка, я посмотрю.
Дима встал с кровати и медленно стал подбираться к окну.
— Сейчас посмотрю.
Ох, знал ли я, знал ли Владик, знал ли сам Дима, что именно сейчас он блестящим аккордом завершит и без того уже прекрасно начатую культурно-массово-развлекательную программу на сегодня, которая и без того просто поражала репертуаром.
— Сейчас, сейчас.
Мне было уже не интересно, что там сейчас ощупывает Рудик, мне лишь хотелось уснуть и забыться. Поэтому я повернулся на другой бок и закрыл глаза, как вдруг ужасный грохот заставил нас с Владиком приподнять свои головы и в недоумении уставиться на Рудика.
— Ба-а-а! Упало! Чего это оно упало? И что же теперь делать? — медленно, почти нараспев, сказал он.
— Чего упало? — заорал я, хотя уже догадывался
— Я только руками к нему прикоснулся, а оно как «хрясь»… и упало. Ба-а-а!
— Много что ли упало? — подключился Владик, уже вскочив с кровати и включив свет.
— Да чуть-чуть побольше прежнего.
Как в кошмарном сне я ползком по кровати добрался до этого чёртового окна и в конвульсиях упал снова.
То, что я увидел, ужаснуло меня до такой степени, что я уже стал подумывать о ближайшем переходе в мир иной.
Одна треть большого оконного стекла была выбита вчистую. Эта дыра просто поражала своими размерами.
— Это — конец! — подумал я. И тут безумный приступ ярости охватил меня.
— Идиоты, — я говорил уже почему-то во множественном числе, — ну, спасибо, удружили! Заклеить что ли нормально нельзя было?! Идиоты, больные! Вот сдохну сегодня ночью, будете знать!
Чего они будут знать, я не уточнял, но в том же духе продолжал пороть очередную чушь. Ещё бы немного, и я стал бы биться в истерике как эпилептик. Я чувствовал, как меня душат слезы, хотя наружу не прорвалась ни одна слезинка. Терпение моё было лопнуто. Я думал, что смирился с окружающими меня условиями, но оказалось, что это далеко не так.
Владик с Рудиком, наверное, уже перестали понимать мой бессвязный бред и, поняв, что меня лучше сейчас не трогать, молча ухватились за выпавший осколок, который каким-то чудом не разбился, и стали подгонять его к оконной дыре.
— Не-е-ет! Не подходи к окну, уйди! Владик, убери его! — в припадке заорал я, увидев Рудика снова у окна, — Не смей! Он сейчас все стёкла повышибает, и вместо окна в стене будет огромная дыра, в которую я сейчас же выброшусь!
Рудику, видимо, эта идея очень даже понравилась, так как он ещё какое-то время постоял в раздумье, но затем, приняв решение, отошёл в сторону, отдавая первую роль Владику, и только придерживал осколок пальцем. Предложить мне самому заняться собиранием мозаики из стёкол им в голову не встало, или просто они благоразумно предпочли со мной в данный момент не связываться.
Пережитый шок не мог не сказаться на моей нервной системе. Временное помутнение рассудка напрочь отогнало весь сон и лишь заставило ещё резче почувствовать холод. Никакая одежда не помогала.
Владик и во второй раз со своим ассистентом удачно завершил операцию, но теплее от этого не стало. К тому же я ясно почувствовал, как покрылась тонким слоем инея моя голова. Да, ведь голову я не защитил ничем. Что делать?
И тут я вспомнил об одной вещичке, которую мне моя дорогая мамочка умудрилась засунуть перед самым отъездом в чемодан. Это была шапочка. Да, такая обыкновенная шапочка, которая натягивается на башку как презерватив, такая ярко-голубого цвета с красной и белой полосками. Короче, в жизни бы я эту шапку ни за что не надел. И мамочка это знала, поэтому и положила её перед самым отъездом, чтобы я не успел её выкинуть.
— Она тебе ещё, сынок, пригодиться, — говорила она. Видно, не в добрый час говорила.
Снова порывшись в чемоданах, я отыскал это уродство и, зажмурившись, напялил его на башку. Да, в жизни бы я её ни за что не надел, но разве сейчас это была жизнь?
И уже в последний раз на сегодня я лёг на свою кровать. Свернувшись калачиком, я горько жалел, что приехал сюда, в Санкт-Петербург и думал, как хорошо и тепло сейчас у нас дома в Астрахани.
— А завтра найдут мой хладный труп и с песнями законопатят им дыру в окне, — подумал я и каким-то чудом уснул.
