Тогда умный снова бросился в склад. Наверное, за вторым филином, подумал Шкаликов, — за тем, который не казался ему братом. Но умный вернулся не с филином, а с детонатором и с куском бикфордова шнура. «Х. р с ним, с моим другом, с местным жителем! — орал он весело. — Х. р с ним, с глазастым! Однова живём! Пусть поработает молодым неопытным взрывником! — И пояснил: — Он теперь, считайте, не филин, а молодой неопытный взрывник. У таких часто случаются трагические ошибки!».
Выкрикнув это, он намотал на лапу филина бикфордов шнур с детонатором, поджёг и торжествующе подбросил в вечернее небо.
«Летите, голуби! Летите!»
Все задрали головы, чтобы посмотреть, как долбанёт в воздухе молодого неопытного филина-взрывника, но он, видимо, не считал себя таким уж молодым и неопытным, ему явно не хотелось совершать трагических ошибок, не стал он ожидать, когда его долбанёт в воздухе, просто нырнул в раскрытую дверь склада.
Самым быстрым оказался умный. «Полундра!» — завопил он и с чудовищной скоростью бросился в тундру, хотя прекрасно понимал, что, в принципе, не успеет добежать даже до края будущей воронки. Саша Рубан упал возле костерка лицом в нежные мхи и смиренно, наивно, чисто по-русски затаился — авось пронесёт? К счастью, Володя Шкаликов, бывший десантник, не растерялся. Буквально за пару секунд успел ворваться в сумеречное помещение склада, сорвал с ноги глазастого филина детонатор и выбросил вон.
Пили молча.
Без всякой закуси.
Старичок был.
Старушка была.
Молодой сын был.
Точно лунный свет, так красив.
Надел лыжи, подбитые мехом выдры.
«Отец, мать, ухожу. Жену привести пора».
В сендухе снег белый, северное сияние. Как китовые пластины раскрашено ночное небо. «Лыжи, лыжи, куда несёте меня подобно верховому оленю?» Небесный огонь звучит как хор. «Лыжи, лыжи, куда так быстро меня несёте?».
Кругом снег, вдруг ураса стоит. Одна, как гора, стоит.
В урасе — князец полярный. Сын старичков вошёл, к дочке посватался. Лёг с нею рядом. Так близко лежали, что один и тот же сон видели.
Потом вместе вернулись.
Вместе жить стали.
Мичуринский участок фантаста Виктора Колупаева был расположен вблизи томского аэропорта Огурцово. Когда тяжёлые «Ту» на форсаже уходили в небо, от рёва и ужаса на грядках закрывались цветы. И если даже по непогоде обычный рейс отменяли, жаловался Виктор, то всё равно в минуту предполагаемого взлёта цветы привычно закрывались.
Детство и юность моего друга Рауфа Гасан-заде прошли в глухой азербайджанской деревне. Русский язык Рауф освоил только в университете, зато на всю жизнь сделал его
Казалось, литературная и личная судьба Рауфа вполне складывается, но в ночь на новый 1990 год из вполне благополучного новосибирского Академгородка он уехал в Азербайджан, где зенитки уже лупили в упор по пятнистым армейским машинам, и я долго ничего не знал о его дальнейшей жизни. Доходили слухи о том, что Рауф жив, что он принимал участие в выступлениях оппозиции, что в знак протеста против гражданской войны приковывался на площадях, объявлял голодовки.
Потом меня разыскало его письмо.
«Поздравляю тебя с Новым годом, желаю больших, сконапель, успехов в вечной и радостной жизни, — ответил мне Рауф. — Помнишь слова: «Поэт, не дорожи любовию народной»? Они, наверное, и подорвали истоки моего бедного творчества, ибо на каком-то высшем суде я проиграл своё дело вчистую, а никаких адвокатов под рукой не оказалось. Музы молчат не только, когда говорят пушки, но и когда бурчат животы — у одних от голода, у других от обжорства. И дзен проклятый достал: «Делай, не делая. Не делай, делая».
Куда ж нам плыть?
Девяностые годы. Исступлённые речи, клятвы, священный бред.
«А веры никакой, одне шаманы», — как писал в «Скасках» Владимир Атласов.
Провести остаток жизни за чтением русских авторов? Ну, это вряд ли.
