Худой, пена в уголках рта, выпяченные губы на длинном узком лице, ничего от той шевелюры, которая красовалась на первых книжках. Морщины резко вниз от глаз к уголкам рта. Курит красный «Кэмел». Клетчатая ковбойка, джинсы, кроссовки. В Екатеринбурге нас разместили в частной гостинице «Изумруд», Шекли оказался под звёздами — в номере под световым куполом.
«Почему вы не напишете автобиографию?»
«Кто её купит? В Америке меня давно не помнят».
Он потрясён интересом русских читателей к своим книгам. Оказывается, есть страны, в которых ещё можно говорить о литературе. «В романе, в повести, в рассказе, как в анекдоте, должна быть кульминация, должен быть центр натяжения, на котором держится сюжет. Литература — игра. На всех уровнях. Я ничему не учу. Я играю с читателем. Впрочем, игра сама по себе многому может научить».
«Почему вы так много пишете о смерти?»
«Да потому что это самый интересный момент в жизни».
В юности хотел играть на гитаре, хотел быть таким, как Фрэнк Синатра.
Чтобы повидать мир, записался в армию. «Власть машин? Да ну». Совершенно не верил. «Сами по себе машины не думают и не могут думать. У них нет воображения». Однажды протянул за столом солонку застеснявшемуся фэну и был в полном восторге, когда тот, растерявшись, вместо «фэнк ю» произнес «фак ю».
Внимательные глаза, полные грусти.
В феврале 1983 года в Новосибирск прилетели два писателя-шотландца.
С общественным мнением тогда в Новосибирске считались, поэтому никто не хотел гулять по улицам с двумя коренастыми рыжими мужиками, нагло напялившими на бедра юбки. Тем более что шотландцы энергично выискивали в нашей действительности всякие недочёты и недостатки. Одного звали Биш Дункан — черноволосый, мордастый, в модных стальных очках, а другого — длинноволосого — Джон Сильвер. Ты учти, предупредили меня в нашей писательской организации, это не просто поэты, это профсоюзные поэты, а Сильвер ещё и профсоюзный художник.
«Нам говорили, — скрипел профсоюзный поэт Биш Дункан, — что кое-где в сибирской тайге все ещё существуют мамонты».
«Существовали», — подтверждал я.
«Почему — существовали?».
«В годы гражданской войны мамонтов съели красные партизаны».
«Как так? Всех до одного?» — не верили шотландцы.
«Всех. До одного, — твёрдо подтверждал я. — Когда адмирал Колчак громил красные отряды, партизаны уходили в глухую тайгу. Там даже орехов не было, грибы не росли, но мамонты попадались. В другое время привезли бы в тайгу учёных, сунули мордой в следы: разберитесь, придурки! Но учёных не было. Красные партизаны расстреляли их. Да и то. Вроде клянутся, что не интересуется политикой, а сами нацепили золотые очки?»
«А партизаны были членами профсоюза?»
«Ну, вот это вряд ли», — огорчал я шотландцев.
«А есть у вас художники и поэты — члены профсоюза?»
Ну, наверное, прикидывал я про себя. Только не Виталий Волович.
Виталий Волович живёт в Свердловске на чердаке, переоборудованном под мастерскую. Иногда перед ним раздевается молодая женщина. По делу, конечно, — обрывал я понимающие улыбки. — А иногда Волович выходит на пленэр. «Когда пишешь с натуры, чувствуешь себя голландцем». Однажды писал Виталий в ясный, солнечный день какие-то страшные камни, корни на заброшенной лесной поляне за городом. Всё полумёртвое у него получалось, в плесени и в ржавчине, хотя небо над головой сияло совершеннейшей синью! Казалось бы, пиши эту синь чистую! А Волович пишет гнилые пни, ржавые камни. Явно не член профсоюза. Тут ещё вывалил из-за кустиков поддатый местный мужичок, подышал шумно, покурил. «У тебя всё неправильно, — рассудил. — Ты смотришь в синее небо, а пишешь всякую херовину. Ты только посмотри! Душа поет, какое у нас синее небо». Воловичу буркнул в ответ: «Где взять синюю краску? Нет у меня синей краски».
«А профсоюз не поможет?»
Поражённый упорством гостей, я рассказал им про другого отечественного художника. По имени Алексей. Фамилия называть не буду. Законопослушный, богобоязненный, он не только членом профсоюза, он членом партии был. Много накусал премий за работы, выполненные в традициях славного соцреализма, особенно прославился полотном: «Хорошо уродилась рожь на полях Бардымского совхоза!». А потом что-то с ним случилось. Запил и впал в модернизм. В итоге выгнали человека и из профсоюза, и из партии, и из страны.
Зато в Париже сбылась мечта, казавшаяся несбыточной.
В крошечную мастерскую явился (друзья устроили) кумир всей жизни — знаменитый Марк Шагал. К появлению метра Алексей разложил по полу и расставил вдоль стен все свои, скажем так, несколько переусложнённые офорты, гравюры и литографии. Когда-то (уже после полотен, посвящённых хорошему урожаю ржи на полях Бардымского совхоза) эти работы нагоняли невыразимо сложные чувства на партийных секретарей, отвечавших за чистоту сибирской идеологии.
Но Шагал почему-то никаких особенных чувств не выразил.
