Имели ли мы успех? Нет… Так нельзя говорить о том впечатлении, которое производил театр на этих деревенских жителей, приходивших смотреть нас не только изо всех домов этого села, а и пробиравшихся через сугробы, отшагавших по пустым полям в мороз и поземку из окрестных селений. Их было много больше, чем мест в «зрительном зале», поэтому они смотрели и слушали нас сидя на полу, стоя в коридоре, пытались разглядеть с улицы, через замерзшие окна, забирались прямо на сцену. Исполнителям иной раз приходилось проталкиваться к месту действия через плотную толпу зрителей. Почти всегда за плечами артистов торчали любопытствующие физиономии местных жителей. Но это никому не мешало и никого не смущало. Театр ведь строится не только на умении актеров фантазировать, воображать себя в вымышленных обстоятельствах и иными людьми, чем они есть на самом деле, театр не может существовать без фантазии своих зрителей, которые, пренебрегая его условностью, умеют заменить для себя сцены спектакля — эпизодами подлинной, живой жизни. Этими-то способностями — по условному намеку представить себе действительную жизнь и увлечься ею — и были наделены наши зрители в высшей степени. Это они творили театр, от которого сами же приходили в упоение. Это их волнение передавалось нам, оно и воодушевляло и направляло наше исполнение… Кончался спектакль. Задергивалась занавеска, отделявшая нас от нашей аудитории. Усталые, мы принимались отдирать наклеенные усы и бороды, снимать парики. Но ни один из зрителей не выходил из помещения. Тогда кто-нибудь из нас выглядывал из-за занавески и объявлял:
— Все, граждане… Конец… Приходите завтра на лекции, на концерт… Спокойной ночи!
Товарищ снова опускал занавес, но тут же раздавались голоса из зала и начинался разговор примерно такого содержания:
— Погодите-ка… Постой… А ну, открой шторку-то…
— Да мы там переодеваемся…
— Обождите… Тут вот такой вопрос есть… Вы нам как показали? Помещик-то, выходит, кто? Он, стало быть, не умом силен был? Он, значит, не лучше меня грамотен был иной раз?.. А наука-то зазря пропадала? Никому до нее дела не было?
И тогда выходил наш лектор; на смену только что закончившемуся спектаклю начинался митинг, на котором с жаром принимались обсуждать характеры и поведение Митрофана, Простаковой, Скотинина, от них переходили к делам государственным, а потом вплотную занимались деревенскими заботами — продразверсткой, нехваткой товаров, эпидемиями тифа и испанки… На помощь лектору выходили врач и агроном, и беседа шла до той поры, пока не начинали гаснуть лампы оттого, что выгорал керосин, а главное — от недостатка кислорода в помещении…
А утром, едва проснувшись, мы уже слышали голоса зрителей, пораньше забравшихся в класс и ожидавших начала представления. Было или не было оно объявлено, а выход у нас один — тут же начинать играть спектакль, устраивать концерт и снова завершать их митингом и беседой…
И так в каждом селе, в каждой деревне, где останавливался наш отряд. И так в продолжение полутора месяцев поездки, из которой возвратились мы усталые, но счастливые тем, что видели и что сделали…
И уже много позже, когда раздумывал я над тем, имею ли право идти на сцену и стоит ли посвящать жизнь искусству театра, воспоминания о путешествии культурно-просветительного отряда заставили меня решиться стать актером…
Вернувшись в Нолинск, увидел я, что в Народном доме и без моего директорства дела шли вполне успешно, а главное — в этом убедился отдел народного образования. Тут и кончилась моя руководящая деятельность.
Только через тридцать лет снова оказался я на ответственном месте. Случилось это в начале 1950 года. В первых числах февраля, если память не изменяет.
Вернулся я домой под вечер. Сели мы на кухне обедать, и пошла у нас неторопливая беседа о каких-то домашних происшествиях. Зазвенел телефон. Я вышел в коридор, взял трубку, и начался странный разговор.
— Это товарищ Чирков?
— Да.
— Говорят из города Вольска Саратовской области. Из райкома партии… Вот такое дело… Рабочие нашего цементного завода назвали вас своим кандидатом в депутаты Верховного Совета…
Мой собеседник замолчал, очевидно ожидая реакции с моей стороны.
У меня дыхание перехватило от неожиданности, от удивления. Но едва я овладел собою, едва собрался раскрыть рот, как тут же вспомнил, что сегодня, именно сегодня, всего через несколько часов, заканчивается регистрация кандидатов, а выдвинуты они были уже давно, больше месяца тому назад.
И теперь я понимаю, что со мною шутят. Среди моих знакомых есть люди, которые любят развлекаться, мистифицируя, разыгрывая своих приятелей.
Я крепко прижимаю телефонную трубку к уху и пытаюсь подслушать — не смеется ли там кто-нибудь надо мною. Слышу какие-то приглушенные голоса и молчу. И тогда тот, с кем я говорил, продолжает свою речь как-то не очень гладко:
— В нашем городе, значит… вас… любят созданный вами образ большевика… песенку его распевают…
А! Теперь я понимаю, с кем у меня идет разговор. Не однажды ловился я на удочку этого весельчака. Ну, да на этот раз он меня не изловил.
