Ездили тогда степенно, было время у путника и подумать, и подремать, и по сторонам поглядеть, полюбоваться полями и лесами. И морозцем, бывало, прохватит тебя так, что соскочишь с розвальней, да и зашагаешь в горку, торопясь не отстать от лошади. В валенках и в тулупе идти-то и неловко, и тяжело, и вот минут через десять и от тебя, как от коня, пар повалит. И снова упадешь в сани, на сено, и опять начнет потряхивать тебя на ухабах и валить со стороны на сторону на раскатах и поворотах. Слушаешь, как скрипят полозья да ёкает селезенка у лошади. А кругом тихо-тихо. Сороки и те не стрекочут, а молча летят на дорогу, поглядеть — не выпало ли чего из саней, чем поживиться можно, не оставили ли кони за собою следа, чтобы сыскать в нем какое непереваренное зернышко. А солнце почти белое и неяркое, смотреть на него можно, зато снег сияет синевой, а на елках иней горит, как будто нарядили их к рождеству. Пустынно вокруг, нигде жилья не видно… И идут часы за часами. У лошадей бока побелеют, у ямщиков воротники тулупов и бороды иней схватит.
— Скоро ли до Кырчан-то доедем?..
— Да верст шесть, поди, осталось… а может, и поболе…
А уж как приятно въезжать в село. Вон показалось оно на пригорке. Над каждой избой поднялся из трубы столб дыма и стоит не шевелясь. Будто сизая роща выросла в небе. Едва первая подвода показывается на улице, а уж ребятишки гурьбой бегут рядом с санями и кажут дорогу к школе. Обоз останавливается, озябшие путники выгружаются из саней. По всему селу хлопают двери, перекликаются бабы, лают собаки. И вот входим мы в жарко натопленный класс. А там… там уже стоит стол, посередине которого возвышается большущий котел с пельменями. От одного аромата их начинает кружиться голова. Да нет, представить себе это невозможно! Это надо отведать!..
После того как закончена трапеза — спать! На лавках, покрытых тулупами, на соломе, а кому повезет — и на русской печке окажется место. Разморенные ездой по морозу, сытным обедом, едва успеваем мы добраться до своего ложа, как дремучий сон охватывает нас и несет каждого в свою страну сновидений.
Может быть, кто-то и улыбнется, читая эти строки, но я твердо убежден, что человек должен жить во всю силу своих и душевных и физических сил. Работа ума и тела, исполнение нравственного долга, наслаждение природой, впечатления от произведений искусства, удовольствие от вкусной еды — все это и дает ощущение полноты жизни, все это должен испытать человек, чтобы познать и радость и вкус всех сторон существования.
Не помню, писал ли кто-нибудь о прелести сна, о наслаждении сном. А я хочу сказать, что были у меня случаи и до сей поры они в памяти, когда сон доставлял наслаждение не только физическое, а и душевное. Вот таким сном, радостным, легким, и засыпали мы после наших переездов. Сном, в котором не то плывешь куда-то, не то паришь плавно и неторопливо…
Но еще до начала вечера просыпались мы, чтобы строить сцену для представления. В самом большом классе школы отгораживали одеялами и простынями кусок комнаты, ставили там самую необходимую мебель — стол да два-три стула — вот и готова декорация для нашего спектакля. А играли мы комедию Фонвизина «Недоросль». Ну, и костюмы наши были под стать обстановке. Но, сколько помню, оформление ни у кого не вызывало нареканий. Зрители просто верили, что именно так все и должно быть — что старый дворянский дом обставлен школьной мебелью, что люди, жившие более столетия тому назад, одеты в современные костюмы.
Не это их занимало, они были глубоко увлечены тем, что происходило между действующими лицами. Оказалось, что пьеса, написанная в восемнадцатом веке, современна и злободневна так, как будто бы ее только что сочинили. Тупой, самодовольный Недоросль, не желающий учиться, пренебрегающий наукой и просвещением, был дик и смешон в глазах людей, которые только что обрели право на то, чтобы приобщиться к огромным запасам знаний, накопленным людьми за историю своего существования.
Взрослые люди, старики и старухи, доживающие свой век, иногда смущаясь, но всегда с охотой садились в те годы за парты своих сыновей и внуков, чтобы обучиться грамоте. На нашем спектакле они, вроде бы оглядываясь назад, видели, как бессмыслен был строй, при котором тунеядцы и тупицы пренебрегали просвещением.
Люди, впервые знакомившиеся с театром, так горячо воспринимали непривычное для них зрелище, так чутко понимали смысл представления, что, право же, не столько мы, актеры, увлекали зрителей своим исполнением, сколько сама наша аудитория своим воодушевлением, своим воображением подсказывала нам, как играть эту пьесу…
